Глава 9. Мрачная репетиция




 

Если цена на хлеб не снизится и министерство финансов не изменится, то мы подожжем с четырех углов дворец в Версале.

Если цена не будет снижена, то мы уничтожим короля и все потомство Бурбонов.

Плакаты, наклеенные на стены замка в Версале во время «Мучной войны» 1775 года

Вскоре после того, как мы стали королем и королевой, Людовик преподнес мне подарок, который доставил мне больше радости, чем какой‑либо другой.

Однажды он вошел в спальню и сказал довольно нерешительно, что в обычаи королей Франции входит дар королеве при ее вступлении на трон здания в ее полное распоряжение. Он решил» подарить мне небольшой дворец Трианон.

Милый Трианон! Этот чудесный миниатюрный дворец! О, это было восхитительно. Мне он очень нравился. Ничто другое не могло сделать меня более счастливой, заявила я. Он улыбнулся, когда я крепко обняла его.

– Он очень маленький.

– Это кукольный домик! – вскричала я.

– Возможно, он недостаточно велик для королевы Франции.

– Он прекрасен! – вскричала я. – Я не променяю его ни на один замок в мире.

Он начал довольно посмеиваться, как это часто делал, видя мой безмерный энтузиазм.

– Итак, он мой! – вскричала я. – Я могу там делать все, что мне угодно? Я могу там жить, как крестьянка. По секрету скажу тебе одну вещь, Луи, что есть только один гость, которого не пригласят туда. Это – мадам Этикет. Пусть она останется в Версале.

Я вызвала принцессу де Ламбаль и с некоторыми из моих самых молодых придворных дам без всякого промедления отправилась посмотреть на маленький Трианон. Он производил несколько иное впечатление, чем при взгляде мимоходом. Возможно, из‑за того, что теперь он полностью мой. Мне он понравился – небольшое убежище, расположенное достаточно далеко от дворца, чтобы стать надежным приютом, и не так далеко для тех, кто хотел сюда добраться.

Он был восхитительным. Именно так жили скромные люди. И как часто в жизни любая королева, утомившись от церемоний, хотела бы побыть в скромной обстановке. Малышка Клермон‑Тонер вскричала, что это «приют радости». Людовика XV – маленькое любовное гнездышко, где он и мадам Дюбарри находили убежище от Версаля.

– Это все позади, – сказала я твердо. – Теперь он будет известен как убежище Марии Антуанетты. Мы перестроим его. Мм сделаем его полностью моим домом, чтобы ничто не напоминало об этой женщине.

– Бедняжка. Не сомневаюсь, что она хотела бы обменять сейчас приют для знатных дам на Трианон.

Я нахмурилась. У меня никогда не было желания злорадствовать по поводу несчастий моих противников. Я никогда не делала этого. Я просто старалась забыть их.

В доме было всего восемь комнат, и мы все поразились хитроумному приспособлению, с помощью которого стол мог подниматься с подвального кухонного помещения прямо в столовую. Оно было создано специально для Людовика XV, чтобы, когда он привозил в маленький Трианон очередную любовницу, которая не желала, чтобы ее видели слуги, еда могла приготовляться в подвальном помещении и подниматься вверх в столовую без чьего‑нибудь появления здесь. Мы от души хохотали, когда это дряхлое сооружение со скрипом поднималось и опускалось.

Дом был со вкусом обставлен мебелью. Вне всякого сомнения, король сам проследил за этим. Не думаю, что мебель с ее изысканно вышитой обивкой была выбором Дюбарри.

– О, она превосходна, превосходна! – вскричала я, перебегая из комнаты в комнату. – Как мне здесь будет хорошо!

Я подбежала к окнам и посмотрела на прекрасные лужайки и сады. Я многое могла бы тут сделать. Могла бы обставить дом новой мебелью, если бы пожелала, хотя имеющаяся обстановка мне нравилась. Здесь не должно быть никакой роскоши, которая напоминала бы мне о Версале. Здесь я буду принимать своих самых ближайших друзей, без деления на королеву и ее подданных.

Версаль был не виден из окон, что создавало дополнительное очарование. Насколько этот дом был милее по сравнению с большим Трианоном, который Людовик XIV построил для мадам де Ментенон. Я никогда не испытала бы в нем чувства счастья. Я едва могла дождаться возвращения в Версаль, чтобы рассказать мужу, как очарована его подарком.

 

В феврале меня навестил мой брат Максимилиан. Матушка послала его в поездку по Европе, чтобы он смог завершить свое образование, поэтому, естественно, он приехал повидаться со мной. Ему было восемнадцать лет, и как только я его увидела, то поняла, насколько годы пребывания во Франции изменили меня. Это был молодой Макс, который, бывало, сидел со мной и Каролиной в парках Шенбрунна и смотрел, что делают наши старшие братья и сестры. У него и тогда были округлые щеки, а сейчас он стал полным и казался неуклюжим и совсем неотесанным.

Я испытывала чувство неловкости за него. Зная французов, я могла представить себе, что они говорят о нем, хотя его приняли довольно любезно. Но Макс не чувствовал их снисходительности, он просто не замечал своих ошибок, поскольку считал, что каждый, кто не согласен с ним, поступает не правильно. Он был похож на Иосифа, но без положительных качеств моего старшего брата.

Луи попросил его отужинать с нами в узком кругу и вел себя так, как будто это был его брат, а мне было приятно расспрашивать Макса о доме и моей матери. И чем дольше я слушала, тем больше понимала, насколько я удалилась от старой жизни. Прошло пять лет с тех пор, как я дрожала обнаженная в «Зале передачи» на песчаном берегу Рейна. Я стала француженкой и, когда смотрела на Макса, полного, неуклюжего, без чувства юмора, то не испытывала сожаления об этом.

Неизбежно пошли слухи относительно моего братца, всякий его неловкий поступок замечался и преувеличивался. При дворе его называли «главный дурак» вместо эрцгерцог[4], истории о нем распространялись моими врагами на улицах Парижа.

Макс не только не признавал французский этикет, но был полон решимости не следовать ему, и в результате возникали различные недоразумения. Будучи гостящим членом королевской семьи, он должен был нанести визит принцам королевской крови и они ожидали от него этого визита, но Макс упорно заявлял, что он – гость Парижа и они должны посетить его первыми. Создалась трудная ситуация – обе стороны были непреклонны, ни одна не хотела уступать, и в результате Макс не встретился с принцами. Принцы Орлеанский, Конде и Конти заявили, что это умышленное оскорбление королевского дома Франции. Когда мой деверь граф Прованский дал банкет и бал в честь брата, все три принца королевской крови нашли благовидный предлог для отказа и покинули город. Это было явным оскорблением для Макса.

Само по себе это было достаточно плохо, но – более того – когда принцы вернулись, усиленно афишируя свой приезд в Париж, народ высыпал на улицы, приветствуя их и высказывая шепотом свое недовольство австрийцами.

Когда принц Орлеанский появился при дворе, я упрекнула его.

– Король пригласил моего брата на ужин, – сказала я, – а вы ни разу этого не сделали.

– Мадам, – ответил принц Орлеанский высокомерно, – до тех пор, пока эрцгерцог не посетит меня, я не могу пригласить его.

– Этот вечный этикет! Он надоел мне. Как импульсивно я высказалась! Это можно было бы интерпретировать так: «Она насмехается над французскими обычаями; она хотела бы заменить их австрийскими». Я должна была следить за своим языком. Следовало думать, прежде чем говорить.

– Мой брат прибыл в Париж на короткое время, – объяснила я. – Ему так много нужно сделать.

Принц Орлеанский холодно поклонился, а мой муж, увидев его, объявил с досадой о запрещении принцу Орлеанскому, а также Конде и Конти в течение недели посещать двор. Это было небольшим утешением, поскольку принцы постоянно появлялись на публике и народ их приветствовал, как будто они совершили какой‑то очень храбрый и достойный одобрения поступок, отказавшись проявить любезность к моему брату.

Я не сожалела об отъезде Макса. Моя сестра Мария Амалия вызывала своим поведением в Парме довольно шумные скандалы. Об этом говорили по всему Парижу, и считалось, что мои родственники имеют до некоторой степени дурную репутацию.

– А что можно ожидать от австрийцев? – спрашивали люди друг друга.

Не думаю, что после визита Макса народ Франции стал ко мне относиться более благосклонно, чем раньше.

В то время, как я была занята Трианоном и ни о чем серьезном не думала, во Франции создалось очень угрожающее положение. Я не понимала этого, не знала, что король весьма обеспокоен. Он не хотел говорить со мной о неприятностях, поскольку мои усилия вернуть Шуазеля укрепили Луи во мнении держать меня вне политики. Ему нравилось видеть меня счастливой, занятой Трианоном.

Как я поняла, произошло следующее. В августе Людовик назначил Анн Робера Жака Тюрго министром финансов. Это был очень приятный человек, примерно сорока семи лет, с длинными волосами рыжеватого оттенка, свисавшими до плеч. У него была хорошая фигура и карие глаза. Мой муж обожал его, так как между ними было много общего. В компании они оба себя чувствовали стесненно. Однажды я услыхала, что когда Тюрго был ребенком, он прятался за ширмой, если приходили гости, и появлялся только после того, когда они уходили. Он всегда был неуклюжим и легко краснел, и эти его черты сближали его с моим мужем.

Людовик был весьма доволен этим назначением и пытался поговорить о Тюрго, но я была слишком погружена в свои собственные дела, чтобы внимательно слушать, однако уловила, что финансы страны, по мнению мужа, находятся в весьма расстроенном состоянии и что Тюрго выдвинул программу из трех пунктов: никаких банкротств, никакого повышения налогов, никаких займов.

– Ты понимаешь, – говорил муж, – есть только один способ для осуществления программы Тюрго – строжайшая экономия с целью снижения расходов. Мы должны экономить двадцать миллионов в год и выплатить старые долги.

– Да, конечно, – согласилась я, а сама думала: «Бледно‑голубой и бледно‑вишневые цвета для спальни. Моей спальни! И одна кровать, на которой не будет места для мужа…»

Луи заговорил извиняющимся тоном:

– Тюрго сказал, что я должен пересмотреть свои собственные расходы и что моей первой обязанностью является забота о народе. Он сказал: «Ваше величество не должен обогащать тех, кого он любит, за счет расходов на народ». И я от всего сердца согласен с ним. Мне повезло, что я нашел такого способного министра.

– Очень повезло, – согласилась я, думая:

«Никакого блестящего атласа. Никакой тяжелой парчи. Это приемлемо для Версаля. Но для моего дорогого Трианона… мягкий шелк в нежных тонах».

– Ты слушаешь? – спросил он.

– О, да, Луи. Я согласна с тем, что монсеньер Тюрго очень хороший человек и что мы должны экономить. Мы должны подумать о бедном народе.

Он улыбнулся и сказал, что не сомневался в моей поддержке реформ, которые он намеревается осуществить, поскольку знает, что я беспокоюсь о народе, как и он. Я кивнула. Это было правдой. Я хотела, чтобы все были счастливы и довольны нами.

В этот день я написала своей матушке:

«Монсеньер Тюрго – очень честный человек, и прекрасно подходит для роли управляющего финансами».

Теперь я понимаю, что одно дело – иметь хорошие намерения, а другое – претворить их в жизнь. Монсеньер Тюрго был честным человеком, но идеалисты не всегда практичны, и удача не сопутствовала ему – урожай в том году был плохим. Он ввел внутреннюю свободную торговлю, но она не смогла удержать цены на зерно из‑за его нехватки. Более того, дороги были в плохом состоянии и урожай нельзя было доставить в Париж. Тюрго решил бороться с создавшимся положением, выбросив на рынок зерно из королевских хранилищ, что привело к падению цен, но как только запасы были исчерпаны, цена снова возросла, и народ стал проявлять еще большее недовольство, чем раньше.

Затем пронеслась страшная весть, что в различных частях страны люди голодают, и пошли нехорошие слухи о Тюрго. Новости становились все хуже. Возникли волнения в Бове, Моксе, Сен‑Дени, Пуасси, Сен‑Жермене; а в Виллер‑Котре собралась толпа для разгрома рынков. Баржи, которые везли зерно в Париж, были взяты на абордаж и мешки с зерном распороты. Когда король узнал, что нападавшие не растащили зерно, а выбросили его в реку, он очень обеспокоился:

– Они похожи не на голодных людей, а на тех, кто решил вызвать беспорядки.

Тюрго, которого мучил острый приступ подагры и которого приходилось носить в апартаменты моего мужа, почти постоянно находился там. Я же пребывала в Трианоне, наслаждаясь картинами Ватто, которые украшали стены, и решая, что, пожалуй, не стоит менять резные, покрытые позолотой панели. Вернувшись во дворец, я застала мужа готовящимся отправиться на охоту. Он провел много часов в консультациях с Тюрго и сказал мне, что хотел бы уединиться на некоторое время, чтобы подумать о создавшемся положении. Тюрго и Морепа выехали в Париж, так как получили сообщение, что организованные подстрекатели собираются возглавить там погромы на рынках. Мой муж решил дать себе короткую передышку – ему всегда лучше думалось в седле.

Я находилась в своих апартаментах, когда король внезапно появился в дверях.

– Я не успел выехать из дворца, как увидел толпу, – заявил он. – Они идут из Сен‑Жермена и направляются на версальский рынок.

Я почувствовала, как кровь ударила мне в голову. Толпа, направляющаяся в Версаль! Старый Морепа и Тюрго в Париже и нет никого, кто остановил бы их. Никого, кроме короля.

Он выглядел бледным, но решительным.

– Мне тяжело переносить, что народ настроен против нас, – заявил он.

Я вспомнила момент, когда мы узнали, что стали королем и королевой Франции, и как мы оба тогда вскричали, что слишком молоды, – а, вспомнив об этом, забыла о Трианоне. Я все позабыла, кроме одного – надо находиться рядом с Луи, поддержать его, влить в него силу. Я взяла его за руку, и он сжал мои пальцы.

– Нельзя терять ни минуты, – сказал он. – Необходимы действия, незамедлительные действия.

Потом на его лице появилось выражение сомнения в своих силах.

– Правильные действия, – добавил он. В замке были принцы Бове и де Пуа, и он послал за ними – неравноценной заменой Море‑па и Тюрго. Он вкратце объяснил положение, добавив:

– Я пошлю сообщение Тюрго, а затем мы вынуждены будем действовать.

Я чувствовала, что он молча молится, чтобы действие, которое он изберет, было правильным. И я молилась вместе с ним. Он сел и написал Тюрго:

«Версаль атакуют… Вы можете рассчитывать на мою твердость. Я послал стражу к рынку. Я доволен мерами предосторожности, которые Вы предприняли в Париже, но меня больше всего беспокоит то, что там могло произойти. Вы правы, арестовав людей, о которых Вы говорили, но, когда они окажутся у Вас, помните, что я не хочу никаких поспешных действий, пока им не будут заданы все нужные вопросы. Я только что отдал распоряжения о том, что нужно сделать здесь, а также в отношении рынков и мельниц, расположенных по соседству».

Я оставалась с ним и чувствовала, что он благодарен мне за это.

– Меня беспокоит, – сказал он, – что это похоже на организованный бунт. Это не народ. Положение не такое уж плохое. Нет ничего, что мы не могли бы предпринять – на данное время. Но это организовано, спланировано, людей подстрекают против нас… Почему?

Я вспомнила о том, как население приветствовало меня во время моего первого посещения Парижа, а монсеньер де Бриссак заявил, что двести тысяч людей влюбились в меня; я вспомнила о толпе, которая приветствовала нас в Булонском лесу.

– Народ любит нас, Луи, – сказала я. – У нас могут быть враги, но это не народ;

Он кивнул, и я снова поняла по тому, как он посмотрел на меня, что он рад моему присутствию.

Это был ужасный день. Я не могла ничего есть, чувствовала слабость и небольшое недомогание. Ожидание очень тяготило, и когда я услышала крики, приближающиеся к замку, то даже почувствовала некоторое облегчение.

Это было мое первое столкновение с разъяренной толпой. Они уже были в парке перед замком – неопрятные, в лохмотьях, размахивающие палками и выкрикивающие оскорбления. Я стояла чуть в стороне от окна, наблюдая за ними. Из толпы что‑то бросали, и я увидела, как на балкон упал кусок заплесневелого хлеба.

Людовик сказал, что он поговорит с толпой, и отважно ступил на балкон. Наступила тишина, и он громко произнес:

– Мой верный народ…

Но его голос потонул в криках. Он обернулся ко мне, и я увидела слезы в его глазах.

– Ты пытался. Ты сделал все, что мог, – заверила я его, но не смогла утешить. Он был печален и подавлен, но стал совсем другим человеком по сравнению с Людовиком, которого я знала до этого. В нем появилась решимость. Я знала, что он не испугается, что бы ни случилось, и что у него только одна цель – дать дешевый хлеб народу.

Я увидела, как стража, возглавляемая принцем де Бове, стала заполнять внутренний двор. Едва он появился, как толпа начала забрасывать его мукой – той самой мукой, которая необходима для выпечки хлеба, – и он был покрыт ею с головы до пят.

– Мы должны продолжить наступление на замок, – раздался голос из толпы. Принц закричал:

– Какую цену вы хотите на хлеб?

– Два су, – последовал ответ.

– Пусть будет два су, – сказал принц. Раздались дикие возгласы восторга, и народ повернул от замка, чтобы поспешить к булочникам и потребовать хлеба за два су. Так закончились беспорядки в Версале, но некоторые из задержанных оказались вовсе не умирающими крестьянами, а состоятельными людьми, один из них был главным келарем Артуа. Некачественный хлеб, на который люди жаловались, был подобран, и оказалось, что в него подмешана зола. Это действительно вызывало беспокойство.

Людовик сразу же написал Тюрго:

«Сейчас у нас стало тихо. Беспорядки начали приобретать неистовый характер, но войска охладили толпу. Принц де Бове спрашивал людей, зачем они пришли в Версаль, и те отвечали, что у них нет хлеба. Я решил сегодня не выезжать – не из чувства страха, а для того, чтобы люди могли успокоиться, а страсти улечься. Монсеньер де Бове говорит мне, что достигнут нелепый компромисс, который позволил им иметь хлеб за два су. Нельзя было сделать ничего другого, – утверждает он, – кроме как позволить покупать его за эту цену. Итак, сделка заключена, но необходимо принять меры предосторожности, чтобы не дать возможности укорениться вере в то, что они могут диктовать свою волю. Жду Вашего совета по этому вопросу».

Тюрго немедленно вернулся в Версаль.

– Наша совесть чиста, – сказал он королю, – но необходимо восстановить прежнюю цену на хлеб, в противном случае может произойти катастрофа.

Несмотря на меры предосторожности, предпринятые Тюрго, в Париже возникли беспорядки; начальник полиции Ленуар действовал медлительно, вполне вероятно, что он не хотел зарекомендовать себя противником бунтовщиков.

Это все очень настораживало – Ленуар, отказывающийся выполнять свои обязанности, и значительное количество хлеба, покрытого плесенью в результате специальной обработки. Тюрго незамедлительно принял меры и заменил Ленуара человеком по фамилии Альбер, своим сторонником, который сразу же начал действовать. Были проведены аресты и порядок восстановился; весь парламент был вызван в Версаль к королю.

– Я должен прекратить этот опасный разбой, – заявил тот. – Он может быстро перерасти в бунт. Я не допущу, чтобы пострадал мой славный город Париж, мое королевство. Я рассчитываю на вашу преданность и повиновение, и решил предпринять такие меры, которые гарантировали бы, что во время моего правления их больше не придется предпринимать.

Король был полон решимости, как он сказал мне до приема членов парламента, восстановить в стране порядок, выявить и разобраться с действительными виновниками беспорядков.

Но волнения в Париже продолжались, и снова выяснилось, что арестованные вовсе не были бедняками, нуждающимися в куске хлеба, а имели деньги в карманах.

Людовик был весьма встревожен.

– Это заговор, – сказал он мне, – заговор против нас. Именно это меня так беспокоит.

– Но, Луи, ты ведешь себя как настоящий король. Я слышала, как об этом неоднократно говорили. Мне сказали, что слова, с которыми ты обратился к членам парламента, повсеместно вызвали симпатии.

– Мне всегда было легче обращаться к пятидесяти людям, чем к одному, – ответил он со своей застенчивой улыбкой.

Я воскликнула:

– Ты выяснишь, кто подготовил этот заговор и тогда все будет хорошо. Я думаю, что французы будут счастливы, поняв, что у них сильный король, которому они могут доверять.

Он был доволен и тихо сказал:

– Ты совершенно права. Но для этого еще не настало время.

Да, время еще не настало. Когда мы выходили из его комнаты, то заметили записку, прикрепленную к двери. Я прочитала ее, и у меня перехватило дыхание. Она гласила:

«Если цены на хлеб не будут снижены, а министерство не будет заменено, то мы подожжем с четырех углов Версальский дворец».

Я в ужасе смотрела на нее. Затем взглянула на мужа, который побледнел.

– Луи, – прошептала я, – похоже, что они ненавидят нас.

– Это не народ! – вскричал он. – Я не поверю, что это народ.

Но он был потрясен. Как и я. По дворцу словно пронесся порыв холодного ветра.

Альбер сообщил, что произвел много арестов. За кражу были задержаны парикмахер и мастер по выделке кисеи, и было решено накатать их в назидание другим. Они были повешены на двух виселицах восемнадцати футов высоты, чтобы их было видно издалека.

Людовик находился в подавленном состоянии.

– Я хочу, чтобы нашли зачинщиков, – повторял он неоднократно. – Я не хочу, чтобы наказывали народ, который подстрекали.

Если бы он мог, то помиловал бы этих казненных, но Тюрго настоял, что они должны быть повешены в назидание другим; и вполне естественно, что казнь этих двоих охладила народ. Беспорядки стали стихать, «мучные войны» закончились.

Было ясно, что какая‑то организация, какая‑то тайная группа людей использовала нехватку зерна, чтобы вызвать революцию. К счастью, решительность короля и незамедлительные действия Тюрго, замена Ленуара Альбером и поддержка парламента позволили избежать этого.

Каждый высказывал предположения о том, кто же скрывается за всем этим. Некоторые говорили, что это принц де Конти, которого Макс так обидел во время своего визита. Шептались, что он ненавидит меня и мою семью так сильно, что хотел бы свергнуть монархию. Это казалось нелепым, но на самом деле беспорядки начались в Понтуазе, а у него там был дом. Я даже слышала, что Конти был членом тайной организации, подозреваемой во всех видах подрывной деятельности.

Мы должны были быть благодарны за жестокое предупреждение и не должны были оставаться спокойными до тех пор, пока не выясним правду обо всем. Конечно, это было не слишком трудно, если бы мы действительно попытались. Но мы все были слишком рады тому, что все относительно благополучно закончилось, и не хотели докапываться до причин. Мы хотели забыть все это.

 

Глава 10. Коронация

 

Когда мы слышим приветственные крики народа и видим проявления его любви, у нас появляется еще больше желания работать во имя его блага.

Мария Антуанетта – Марии Терезе

Моя обязанность – работать ради народа, давшего мне столько счастья. Я полностью посвящу себя этому.

Людовик XVI в письме Морепа

Прошел месяц со времени окончания хлебных беспорядков, и все заговорили о коронации. Коронации были редкими событиями при таких королях‑долгожителях, как Людовик XIV и Людовик XV, которые правили на протяжении многих лет. Людовик XVI опасался ее, поскольку всегда разного рода церемоний стремился избежать. Он бывал крайне неуклюжим в их самые важные моменты и ненавидел облачаться в парадные одежды. Церемония носила архаический характер, – такой же, какой существовал на заре французской монархии, и Людовик многое бы отдал, чтобы избежать участия в ней.

Мерси и моя мать надеялись, что меня также коронуют, и, говоря по правде, я не разделяла страхи своего мужа относительно этой церемонии. Я чувствовала бы себя в своей стихии, принимая знаки почтения от своих подданных, и была тайно разочарована, когда было решено, что меня короновать не будут.

– Это вызвало бы еще большие расходы, – заявил Людовик, – когда нужна экономия во всем. Предстоят бракосочетание Клотильды и роды у жены Артуа…

Он чувствовал себя неловко при решении столь деликатного вопроса. Я чувствовала себя несчастной. Артуа был первым из братьев, готовящийся стать отцом. Как я завидовала своей невестке! Я с головой ушла в дела, связанные с переменами в Трианоне, надеясь забыться. Счастливая, счастливая женщина! Для меня уже было совершенно неважно, что она небольшого роста, некрасивая, косоглазая, с длинным тонким носом! Она собирается стать матерью!

– Итак, – сказал Людовик, – тебя не будут короновать вместе со мной. Я знаю, что и ты этого не хочешь. Как бы я хотел избежать всех этих волнений!

Но его коронация должна была состояться, и 5 июня я вместе с деверями и их женами выехала в Реймс. Была полночь, и мы увидели город, залитый лунным светом. Люди высовывались из окон, заполняли улицы и шумно приветствовали нас; они проявляли почти такой же энтузиазм, как и население Парижа, когда я впервые официально прибыла в этот город.

Поскольку мы приехали за день до короля, мне было очень интересно увидеть его прибытие. Луи прибыл в роскошной, огромной карете, и мы видели, как он принимал ключи от города от герцога де Бурбона, бывшего губернатором Шампани.

Задолго до того, как король должен был прибыть в собор, я заняла место на галерее около высокого алтаря, чтобы иметь возможность следить за церемонией, и никогда в жизни не была так взволнована.

Я знала, что в семь часов начнется сложная церемония прибытия короля в собор, и что епископы Бове и Лина, возглавлявшие процессию, прибыли в его апартаменты. Затем великий регент постучал в дверь, и обер‑гофмейстер спросил его:

– Что вам нужно?

– Нам нужен король, – последовал ответ.

– Король спит.

Этот обмен репликами был повторен дважды, и затем епископ сказал:

– Нам нужен Людовик XVI, которого Бог избрал нашим королем.

Тут должна открыться дверь апартаментов, через которую можно увидеть Людовика, возлежащего на пышном королевском ложе в великолепных коронационных одеждах. После благословения и окропления святой водой процессия должна двинуться в собор.

Никогда не забуду, как мой муж поднимался к высокому алтарю. Он был одет в расшитые золотом малиновые одежды, его мантия была из серебряной ткани, а вельветовая шапочка украшена бриллиантами и перьями. Бывали моменты, когда он, глубоко понимая свое положение, действительно представал королем, сосредоточенным, благородным; он стоял перед недавно кровожадной толпой без всякого страха. Он мог быть застенчивым при большом скоплении людей, робким в компании, смущенным нашими взаимоотношениями в спальне, но он был храбрым мужчиной.

Я наблюдала, как его окропили из святого сосуда, которым пользовались еще в дни Хлодвика, первого короля франков; потом последовала коронационная клятва. Королю дали меч, и он преклонил колени перед алтарем. После этого он был готов к помазанию. Людовик надел одежды из пурпурного бархата, разукрашенного геральдическими лилиями, и сел на трон; на его голову возложили корону Карла Великого. Я никогда ранее не видела такого великолепия. Я подумала, что эту корону носили все короли Франции, и подумала о своем дедушке, который был совсем молодым, когда ею увенчали его голову, – молодым и таким красивым, гораздо привлекательнее, чем нынешний Людовик; затем я вспомнила, когда видела его в последний раз лежащим на смертном одре – губы его потрескались, глаза широко открыты, и этот ужасный запах смерти в покоях, Людовик взглянул на меня. Несколько секунд он вглядывался мне в лицо, как будто забыл о торжественной церемонии, обо всем, кроме нас, и я чувствовала себя так же. Это было изумительное мгновение. Поворотный пункт в нашей жизни, подумала я после. Мы были вместе, едины. И хотя я не испытывала большой и волнующей страсти к своему мужу, но знала, что люблю его, а он любит меня. Это была спокойная привязанность, связь, которая была достаточно прочной, хотя в ней отсутствовала страсть.

Неожиданно я почувствовала, что по моим щекам текут слезы.

Двери раскрыли настежь, и народ хлынул в собор. Я ощутила запах фимиама, слышала крики птиц, которых выпустили как символ мира. Прогремел салют, с громом пушек смешались звуки труб и барабанов.

Я присоединилась к королевской процессии, вышедшей из собора. Как только мы появились, раздались возгласы «Да здравствует король!»

Я писала своей матери:

«Коронация прошла с большим успехом. Все были довольны королем, а он ими. Я не могла удержаться от слез… Весьма неожиданно и приятно было хорошо быть принятыми после бунта, несмотря на все еще высокую цену на хлеб. Для французов характерно, что их можно увлечь дурными предложениями, но затем они сразу же вернутся к здравому смыслу. Когда мы слышим приветственные крики народа и видим проявления его любви, у нас появляется еще больше желания работать во имя его блага».

Мой муж пришел ко мне, когда я писала эти строчки, и я показала их ему. Он все еще немного смущался в моем присутствии, и мы оба были глубоко тронуты сценой в соборе.

– Это было прекрасно, – сказал он. – Я чувствовал себя так, как будто со мной говорил сам Бог.

Я кивнула.

– Вот о чем я написал в письме Морепа.

Оказывается, в нем говорилось о том же, что и в моем письме.

– Мы оба думаем одинаково, – сказала я. Он взял мои руки и поцеловал их, затем сказал:

– Это была прекрасная церемония, не правда ли? Глубоко трогательная. И все же ничего меня так глубоко не тронуло, как твои слезы, я увидел их, когда посмотрел на галерею.

Я бросилась в его объятия.

– О, Луи, Луи… Я никогда не испытывала более трогательного момента в своей жизни.

В Реймсе Людовик совершил еще один ритуал – встречу с золотушными, другим старым обычаем, уходящим корнями к Хлодвику. Для этой церемонии больные золотухой со всей Франции прибыли в Реймс, и вот две тысячи четыреста страдальцев выстроились в ряд вдоль улицы, преклонив колени, когда мимо проходил Людовик. Это было ужасное зрелище – множество людей страдало от этой страшной болезни, погода была теплой и в воздухе стояло зловоние. Но Людовик до конца выполнил свой долг. Его глаза были полны решимости, его осанка была королевской. Как он умел держать себя в подобных случаях! Он касался лица каждого человека – от лба до подбородка, а затем щек, говоря при этом:

– Пусть Бог исцелит тебя, король касается тебя.

Две тысячи четыреста раз он произнес эти слова так, будто каждый раз произносил их по‑новому. Ни один король Франции никогда не выполнял этот священный долг с большей искренностью, и бедные больные люди смотрели на него с чувством обожания. Я гордилась им – не только как королева Франции, но и как жена такого человека. Он не проявил никаких признаков усталости при исполнении долга, а граф Прованский и Артуа выполнили свою роль – подали сначала уксус для дезинфекции его рук, а затем душистой воды из цветов апельсинового дерева, чтобы король мог вымыть их.

Оставшись наедине с ним, я сказала, что он был прекрасен, и он чувствовал себя очень довольным. Он намекнул, что мы могли бы работать вместе, и я подумала, что если бы в этот момент я попросила его предоставить монсеньеру де Шуазелю место в его правительстве, то он согласился бы. Я верю, что он сделал бы это, потому что не мог мне отказать ни в чем. Но монсеньер де Шуазель остался в прошлом, кроме того, моя матушка не хотела, чтобы он был восстановлен в должности.

Я хотела только одного от Луи – детей. Это единственное, что он не мог мне дать, но я знала, что он так же страстно желает этого, как и я.

 





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!