Пример 1: психоактивные вещества 10 глава





Существует род деятельности, еще более тонкий, чем способность воспринимать себя как связно действующее Я и непосредственную причину изменений в мире. Я назову этот род «деятельностью внимания». Речь идет об ощущении себя сущностью, контролирующей то, что Эдмунд Гуссерль называл «Blickstrahl der Aufmerksamheit» — луч внимания. В качестве действующего лица, использующего внимание, вы способны переключать его и направлять свой внутренний прожектор на определенные цели — скажем, воспринимаемые объекты или определенные чувства и ощущения. Люди во многих ситуациях теряют власть над своим вниманием, и, соответственно, ослабевает чувство их собственного Я. Младенец не способен контролировать зрительное внимание: его взгляд бесцельно скользит от объекта к объекту, потому что эта часть его эго еще не оформилась. Другим примером осознанности без контроля над вниманием является состояние сновидения, которое я обсужу в следующей главе: эго спящего сильно отличается от эго в состоянии бодрствования. Есть и другие ситуации, вроде тяжелого опьянения или старческой деменции, когда вы утрачиваете способность направлять свое внимание и, соответственно, чувствуете, что ваше Я распадается.

Существует и «когнитивная деятельность» — любопытная параллель с тем, что философы называют «когнитивным субъектом». Когнитивный субъект — это тот, кто способен мыслить и приписывать это действие себе. Для западной философии центральным понятием является субъект, который в состоянии контролировать свои психические состояния. При этом часто не учитывается тот факт, что большая часть нашей мыслительной деятельности субличностная: непрекращающийся автоматический внутренний монолог, звуки из воспоминаний, короткие рассказы — все это омрачает восприятие настоящего. Лишь иногда мы ощущаем себя действующим, мыслящим лицом. В большинстве случаев мысли проплывают сами по себе, как облака8. Медитирующие люди, такие как тибетские монахи из главы 2, стремятся ослабить ощущение себя, позволяют мыслям проплывать свободно, не цепляясь за их содержание, сохраняя их в поле внимания, но свободно отпуская. Если бы вы никогда не чувствовали себя причиной собственной мысли, ее упорядочивания и поддержания, привязанности к ее содержанию, то никогда не восприняли бы себя как я-мыслящее. Эта часть вашей я-модели просто бы засохла и увяла. Чтобы ощутить cogito, о котором писал Декарт, — прочное переживание себя как мыслящего эго, — необходим сознательный опыт того, что вы можете преднамеренно выбирать содержание ваших мыслей. Именно это объединяет различные формы деятельности. Действие позволяет нам выбирать: следующую мысль, следующий объект, на котором сосредоточится наше внимание, следующее телесное движение. Кроме того, для всех видов деятельности общим является «осознание исполнения» — ощущение, что вы не только являетесь причиной изменений, но и продолжаете их исполнять, производя сложные и протяженные по времени действия. По крайней мере так мы веками описывали свои внутренние переживания.

Внутренняя деятельность, внутреннее недеяние и психическая автономия

Что именно мы называем «осознаваемым мышлением»? Осознаваемое мышление происходит и ночью, во время сновидений. Во сне мы совершенно не контролируем своих мыслей и не способны произвольно направлять внимание. В следующей главе мы увидим, что существует возможность «бодрствования» во сне и возращения психической автономии. Такие сновидения называются «осознанными»: человек понимает, что видит сон, и таким образом восстанавливает контроль над процессом мышления и произвольностью внимания. В одной из научных работ я показал, что мы и днем редко бодрствуем в этом смысле и что психическая автономия распространяется не более чем на две трети нашей осознаваемой жизни9.

Согласно разным научным данным, наша мысль блуждает на протяжении 30-50% фаз бодрствования. По ночам, кроме случаев осознанных сновидений и тех фаз сна, когда нам приходят сложные осознанные мысли без зрительных галлюцинаций, мы тоже теряем способность прерывать или сдерживать процесс мышления — способность ключевой важности для психического самоконтроля. Осознанные сны являются очень редкими и кратковременными. В нашей сознательной жизни существуют также различные формы опьянения, легкой амнезии, болезни (в том числе с лихорадочным бредом или депрессивными навязчивыми мыслями), а также бессонница, когда мы пребываем в бессильном сумеречном состоянии и нас упорно одолевают мысли, прервать которые мы не способны. В это время они блуждают без возможности контролировать их или наше внимание. По осторожным оценкам, та часть нашей я-моде-ли, которая обеспечивает настоящую психическую автономию, существует только треть нашей осознаваемой жизни. Точно неизвестно, когда необходимые способности и слои я-модели впервые развиваются у детей, но можно предположить, что многие из нас постепенно утрачивают их под конец жизни. Приняв во внимание все экспериментальные данные о блуждании мысли, мы приходим к удивительному выводу, философское значение которого нельзя недооценивать: психическая автономия — исключение, а утрата контроля — правило. Во внутренней деятельности мы лишь в редких случаях можем назвать себя самоопределяющимися личностями, а большая часть нашей осознаваемой психической активности — это автоматическое, непреднамеренное, субличностное поведение. Когнитивная деятельность, как и деятельность внимания, — не норма, а редкое исключение; то, что мы привыкли называть «осознаваемым мышлением», на деле в основном является автоматически разворачивающимся субличностным процессом.

Просто наблюдая за своим дыханием, вы воспринимаете автоматически разворачивающийся телесный процесс. Наблюдая за блужданием мысли, вы переживаете спонтанную активность телесного процесса. Какого именно? Множество экспериментальных исследований показывают, что за блуждание мысли ответственны области мозга, не только существенно пересекающиеся с так называемой «сетью базового режима», но также и простирающиеся далеко за ее пределы10. Сеть базового режима обычно активируется в периоды покоя, когда сознание направляется вовнутрь. Такое случается, например, во время грез наяву, при непрошеных воспоминаниях или когда мы думаем о себе и о будущем. Как только возникает конкретное задание, эта часть мозга деактивируется, и мы тотчас сосредотачиваемся на решении насущной проблемы. Лично я предполагаю, что сеть базового режима служит также для поддержания формы и стабильности нашей автобиографической я-модели: она, подобно автоматической программе поддержки, генерирует все новые сюжеты, цель которых — внушить нам, что мы все время остаемся той же личностью. Не веря в свою идентичность во времени, мы не могли бы строить планы на будущее, избегать риска и справедливо обходиться с со-братьями-людьми — ведь тогда последствия наших действий, по сути, касались бы не нас. Я предполагаю, что один из главных факторов эволюции социального взаимодействия и возникновения крупных человеческих сообществ заключается в осознании того, что именно вы получите в будущем наказание или вознаграждение, именно вы воспользуетесь благами хорошей репутации или пострадаете от дурной славы. Для этого нам и необходима «повествующая я-модель», иллюзия тождества.

Однако при ближайшем рассмотрении состояние базового режима, кажется, порождает не мысли, а то, что я назвал бы «когнитивным аффордансом» — осознанием поля возможностей, — поскольку оно допускает возможность внутренней деятельности. Оно есть, собственно говоря, предварительная ступень мысли, спонтанно возникающий психический контекст, постоянно призывающий: «Подумай меня!» Любопытно, что такие протомысли обладают вышеупомянутым полем возможностей — они открывают возможность. Эта возможность — свойство не осознаваемого Я и не возникающей в данный момент маленькой протомысли — это возможность установить отношение, отождествившись с ней. Помните пример с вашим любимым шоколадным печеньем? Если мы способны отвергнуть или отложить на будущее подобное искушение, то можем и сосредоточиться на текущем занятии. Тот же принцип действует в отношении внутренней деятельности: если мы лишь на момент лишимся сосредоточенности, то нас пленит дерзкий «Подумай меня!» и мысли начнут блуждать. Такая блуждающая мысль зачастую автоматически следует внутреннему эмоциональному ландшафту. Она, скажем, пытается сбежать от неприятных телесных ощущений и эмоций и достичь более приятного состояния, перемахивая, как обезьяна, с ветки на ветку. Кажется, недеяние — наиболее важное из человеческих способностей, поскольку оно необходимо для всех высших форм автономии. Внешние формы недеяния проявляются в успешном контроле над побуждениями («Пока я не схвачу это шоколадное печенье!»). Есть и внутреннее недеяние, проявляющееся в прекращении потока мыслей и переходу в открытое, непринужденное состояние бодрствования, следующее иногда за таким прекращением. Соответственно, есть внешнее и внутреннее молчание. Тот, кто не в силах прервать рвущийся наружу поток слов, скоро не сможет общаться с другими людьми. Тот, кто теряет способность к внутреннему молчанию, теряет связь с собой и больше не может ясно мыслить11.

Общим для телесной деятельности, деятельности внимания и мыслительной деятельности является также субъективное чувство усилия. С феноменологической точки зрения движение собственного тела требует усилий. Но усилие требуется и чтобы удержать внимание. И, несомненно, усилие необходимо, чтобы сосредоточенно, логически размышлять. Каков нейронный коррелят этого ощущения усилия? Давайте проведем мысленный эксперимент. Представьте, что мы такой нейронный коррелят нашли (а мы скоро найдем), и что у нас есть точная, эмпирическими методами испытанная математическая модель, описывающая, что есть общего между этими тремя видами усилий. Представьте себя математиком будущего, способным понять это описание во всех сложнейших подробностях. Теперь, имея столь точное понятие, вы пытаетесь проанализировать свое внутреннее чувство усилия — очень осторожно, но с большой точностью. Что тогда произойдет? Если вы бережно и осторожно направите внимание на, скажем, усилие, сопровождающее волевой акт, покажется ли оно вам личным, принадлежащим только вам?

Синдром чужой руки подводит нас к выводу, что так называемая «воля» может как входить в я-модель, так и быть вне ее. Целенаправленное движение может даже вовсе не ощущаться как таковое. При серьезном неврологическом расстройстве под названием «акинетический мутизм» больные не делают ничего, только неподвижно лежат в постели. У них сохраняется чувство обладания телом как целым, они бодрствуют (и имеют обычный цикл сна и пробуждения), но не являются действующими лицами. Они бездействуют. Они не начинают мыслительных процессов. Они не управляют вниманием. Они не говорят и не шевелятся12. Кроме того, бывают случаи, когда наши тела совершают целенаправленные действия, которые мы не воспринимаем как наши действия, направленные к нашей цели, не осознаем предшествовавшего им волевого акта — короче, мы не воспринимаем себя действующим лицом. Еще одна интересная деталь, а также третий эмпирический факт, который придется объяснять философии самосознания, состоит в том, почему, например, больные шизофренией иногда утрачивают чувство самостоятельности собственных действий и считают, что исполняют чужую волю, как управляемые извне марионетки.

Многие из эмпирических теорий предполагают, что особое чувство Я, связанное с деятельностью, имеет отношение и к сознательному опыту обладания намерением, и к восприятию моторных сигналов. Иначе говоря, чувство выбора определенной цели должно соединиться с последовательным ощущением телесных движений. Именно такую связь обеспечивает я-модель. Она связывает процесс, во время которого мозг представляет и сравнивает альтернативные действия, с сигналами о движениях вашего тела. Эта связь превращает ощущение движения в осознание действия. Но прошу еще раз заметить: ни «ум», ни я-модель не являются маленьким человечком у вас в голове: не существует никого, кто представляет, сравнивает и решает. Если теория динамической системы верна, все эти случаи являются результатом динамической самоорганизации мозга. Если по каким-то причинам два основных элемента — выбор определенного порядка действий и сигнал о моторных движениях — не связались воедино, вы посчитаете движения своего тела неуправляемыми и ошибочными (или управляемыми извне, как у больных шизофренией), или даже волевыми и целенаправленными, но инициированными не вами — как при синдроме чужой руки.

Галлюцинаторная деятельность

Итак, чувство принадлежности себе и чувство Я независимы друг от друга, поскольку можно, сохраняя чувство обладания, утратить чувство деятельности. Это также показали наши ОВТ-эксперименты: деятельность не является необходимым условием возникновения самого простого чувства Я13. Но может ли человек галлюцинировать и саму деятельность? Ответ — да, хотя, как ни странно, многие философы долго игнорировали это явление. Вы можете обладать надежным, сознательным опытом того, что действие преднамаренное, даже если это не так. Прямой стимуляцией мозга можно вызвать не только движения тела, но и осознаваемое побуждение к их исполнению. Мы можем экспериментально вызвать сознательный опыт волевого акта.

Рассмотрим один пример: Стефан Кремер с коллегами из университетской клиники Страсбурга стимулировали определенный участок мозга (передний край поясной извилины) для определения эпилептогенных зон перед операцией у пациентки, страдающей эпилепсией, которой не помогало медикаментозное лечение. Стимуляция вызвала быстрые движения глаз, охватывающие обе стороны поля зрения. Пациентка принялась искать ближайший предмет в пределах досягаемости, а рука, противоположная стимулируемой стороне — левая, — потянулась вправо. Она сообщила о сильном, неконтролируемом желании «что-нибудь схватить». Как только она увидела потенциально доступный объект, ее левая рука тут же его взяла. На уровне сознательного опыта неудержимое желание хватать началось и закончилось одновременно со стимуляцией мозга. Итак, ясно: сознательный опыт волевого акта, чем бы он ни был, можно включать и выключать слабым электрическим током от электрода в мозг14.

Однако существуют более изящные способы вызвать чувство деятельности чисто психологическими средствами. В девяностых годах двадцатого века психологи Дэниел М. Вегнер и Талиа Уитли из университета Виргинии изучали необходимые и достаточные условия для «сознательного опыта воли» с помощью хитроумного эксперимента. В опыте под названием «Я — шпион» они создавали у испытуемых каузальную связь между мыслью и действием, сумев вызвать у участников чувство, что они совершают волевое действие, которое на самом деле выполнял кто-то другой15.

Каждого подопытного ставили в пару с подставным лицом, которого представляли как обыкновенного участника эксперимента. Они садились за стол друг против друга, и обоих просили опустить кончик пальца на квадратную дощечку, прикрепленную к компьютерной мыши, так что они могли вместе двигать мышью, как блюдцем при спиритическом сеансе. Обоим был виден экран компьютера, на котором показывали около пятидесяти рисунков из детских книжек: пластмассовые динозавры, машинки, лебеди и тому подобное.

Настоящий и подставной подопытные надевали наушники, причем им объясняли, что цель эксперимента — «изучить чувства, которые сопутствуют намерению действовать, то, как они возникают и пропадают». Участников просили около тридцати секунд водить мышкой по экрану, одновременно слушая аудиодорожку из случайного набора слов — некоторые из которых относились к объектам на экране, — с десятисекундными музыкальными вставками. Слова в каждой дорожке якобы различались, а время музыкальных вставок совпадало. Услышав музыку, участники должны были остановить мышку на том или ином объекте и при этом оценить «каждую остановку на уровень личной преднамеренности». Однако испытуемый не знал, что его подставной напарник не слышал ни слов, ни музыки, а получал инструкции, какое движение совершить. В четырех из двадцати или тридцати попыток ему приказывали остановить мышку на определенном объекте (каждый раз на разном); эти предписанные остановки происходили во время музыкальной вставки, после того как испытуемый слышал в наушниках соответствующее слово (например, «лебедь»)16.


Рис. 16. Галлюцинаторная деятельность. Как заставить участников эксперимента поверить в то, что они начали движение, которое на самом деле не намеревались выполнять. Рисунок любезно предоставлен Дэниелом Вегнером.


У испытуемых проявилась тенденция оценивать такие вынужденные остановки как преднамеренные. Выше всего оценка оказывалась, когда соответствующее слово звучало в интервале от одной до пяти секунд до остановки. Основываясь на этих данных, Вегнер и Уитли предположили, что феноменальное переживание волевого акта или чувства, что вы были причиной действия, управляется тремя принципами. Принцип исключительности требует, чтобы мысль субъекта была единственно возможной и интроспективно доступной причиной действия; принцип последовательности требует, чтобы субъективное намерение по содержанию совпало с действием; а принцип предшествования требует, чтобы сознательная мысль «своевременно» предшествовала действию17.

Свой вклад в ощущение себя действующим лицом вносит также социальный контекст и долговременный опыт деятельности. Можно заподозрить, что чувство контроля над действием лишь субъективно, что это быстрая реконструкция после действия, однако современные нейронаучные исследования доказали, что вся сознательная сила воли является предварительной конструкцией18. Восприятие действия как волевого акта, по большей части, связано с тем, что можно как бы интроспективно взглянуть на маленькую часть длинной цепи обработки информации в мозге. Эта цепь ведет от определенных подготовительных процессов — их можно описать как «сборка моторной команды» — к сигналу обратной связи, который сообщает о происходящем действии. Патрик Хаггард из Университетского колледжа Лондона — вероятно, ведущий исследователь увлекательной и несколько пугающей области науки о деятельности и самосознании — показал, что наше осознанное восприятие движения не порождается исполнением моторной команды: нет, оно формируется подготовительными процессами в премоторной системе мозга.

Различные эксперименты показывают, что осознание наших намерений тесно связано с определением того, какие движения мы желаем произвести. Когда мозг предоставляет различные возможности — скажем, дотянуться до конкретного объекта — сознательный опыт намерения, судя по всему, прямо связан с выбором одного из движений. То есть осознание движения связано не столько с конкретным исполнением, сколько с более ранней стадией обработки в мозге: когда движение подготавливается путем сборки различных его частей в единое целое — собственно в моторный гештальт.

Хаггард подчеркивает, что осознание намерения и осознание движения являются двумя разными понятиями, но предполагает, что они возникают из одной стадии обработки моторных команд. Похоже на то, что наш доступ к происходящим в мозгу расчетам движений очень ограничен: осознание сводится к очень узкому окну премоторной активности, промежуточной стадии более длительного процесса. Если Хаггард не ошибается, то чувство деятельности — сознательный опыт «я есть тот, кто действует» возникает тогда, когда связывается осознание намерения и представление о действительном движении. Тогда можно предположить, для чего служит осознание намерения: с его помощью можно распознавать неоптимальную реакцию на события, происходящие в мире вне мозга.

Подробности еще предстоит установить, но мы уже сейчас видим, что такое сознательный опыт деятельности и какова его функция в эволюции. Осознание волевого акта и действия позволяет организму присвоить субличностные процессы в мозгу, ответственные за выбор цели деятельности, за конструирование конкретного порядка движений и за контроль ответных телесных реакций. Когда у человека развилось чувство деятельности, некоторые стадии невероятно сложной каузальной сети в мозгу стали глобально доступными. Теперь мы можем направлять на них внимание, обдумывать их и, возможно, даже прерывать. Мы впервые осознали себя существами, имеющими цели, и смогли использовать внутренний образ этих целей для управления нашими телами. Мы впервые сумели сформировать внутренний образ себя как существ, способных удовлетворять определенные потребности, выбирая оптимальный путь решения задачи. Более того, осознав себя автономными действующими лицами, мы смогли обнаружить, что и другие существа в нашем окружении, возможно — тоже действующие лица с собственными целями. Но анализ этого, социального аспекта эго мне пока придется отложить, чтобы вернуться к классической проблеме философии: к свободе воли.

Насколько мы свободны?

Как уже отмечено, в философии существует широкий спектр мнений относительно свободы воли — от полного отрицания до утверждения, что все физические события целенаправленны и вызваны божественным действием, что ничто не происходит случайно, что причина всему в конечном счете воля. Мне кажется прекрасной мысль, что свобода может мирно сосуществовать с детерминизмом: если наш мозг каузально предопределен правильным образом, если таким образом моральные соображения и разумные аргументы становятся доступными для нас, то это и делает нас свободными. Детерминизм и свобода воли совместимы. Однако я здесь не буду высказывать своей позиции о свободе воли, поскольку меня интересуют два других вопроса. Они важны для этико-антропологической дискуссии, которой мы коснемся в конце. Первый простой вопрос: что скажут нам об этом вековом противоречии современные научные исследования физической подоплеки действий и осознаваемой воли?

Вероятно, большинство философов, работающих в этой области, скажут, что с данным телом, с данным состоянием мозга и в данной среде вы не могли бы действовать иначе, чем действуете, — что ваши действия предопределены. Представьте, что создан ваш идеальный двойник, функционально идентичная копия с точным подобием вашего молекулярного строения. Если поместить этого двойника в ту же ситуацию, в которой сейчас находитесь вы, где на него будут действовать те же сенсорные стимулы, то этот двойник, по определению, не сможет действовать иначе, чем действуете сейчас вы. Этот взгляд широко распространен: попросту говоря, это взгляд естественных наук на мир. Текущее состояние физической вселенной всегда определяет ее состояние в следующий момент, а ваш мозг является частью этой Вселенной19.

Феноменальное эго, переживающее содержание я-модели человека, несовместимо с этим научным взглядом, так же как и с распространенным мнением, что ваш функционально идентичный двойник не мог бы действовать иначе. Если принимать нашу феноменологию серьезно, мы явно воспринимаем себя как существ, способных инициировать новую причинную цепь, — как существ, которые могли бы действовать иначе в тех же самых обстоятельствах. Вызывающая опасение особенность современной философии сознания и когнитивной нейронауки воли проявляется уже сейчас, на ранней стадии их развития: она состоит в том, что окончательная теория может противоречить тому, как мы тысячелетиями субъективно воспринимали себя. Вероятно, возникнет фундаментальный конфликт между научным взглядом на действующее Я и феноменальным повествованием, субъективной историей, которую рассказывает наш мозг о том, как мы принимаем решения.

На данном этапе у нас есть теория, объясняющая, каким образом субличностные события в мозге (те, например, которые определяют конкретные цели и осуществляют подбор соответствующих моторных команд) становятся содержанием осознаваемого Я. Когда определенные этапы обработки поднимаются на уровень сознательного опыта и включаются в я-модель, активную в вашем мозге, они становятся доступными всем вашим психическим способностям. Вы теперь воспринимаете их как собственные мысли, решения, побуждения к действию — как свойства, принадлежащие вам, личности как целому. Понятно и то, почему эти события возникают в вашем осознаваемом Я как бы спонтанно и беспричинно. Они — первое звено цепи, протянувшейся через границу между бессознательными и осознаваемыми мозговыми процессами: у вас создается впечатление, что они возникают в сознании «ни с того ни с сего». Предварительная стадия скрыта в бессознательном, а вот звено существует. (Недавно это было продемонстрировано для явления сознательного вето, то есть когда вы в последний момент прерываете преднамеренное действие)20. В действительности же сознательный опыт намерения есть лишь малая доля сложных мозговых процессов. И, поскольку этот факт для нас невидим, у нас создается яркое впечатление, что мы способны спонтанно инициировать причинную цепь от психического к физическому. Так возникает образ агента (действующего лица). (Теперь мы глубже понимаем, что означают слова о транспарентности я-модели. Мозг часто слеп по отношению к собственной работе.)

Сейчас наука о сознании начинает настойчиво внедрять эти скрытые факты в тоннель эго. Создается конфликт между биологическим тоннелем реальности у нас в голове и нейронаучным образом человека, и многие чувствуют, что этот образ угрожает их психическому здоровью. Можно ли поверить, что способность поступать иначе просто не существует для собственных психических действий, то есть для рационального мышления и преднамеренного контроля своего внимания? Чтобы мы приняли это за правду, наша я-модель должна коренным образом измениться. Я думаю, что раздражение и глубокое недовольство, вызванное публичными дебатами о свободе воли, имеют мало общего с современными теоретическими позициями по данному вопросу. Скорее, эти реакции относятся к (вполне оправданному) интуитивному ощущению того, что определенные ответы не только нарушат наше спокойствие, но и окажутся совершенно непригодными для внедрения в нашу осознаваемую я-модель. Это по первому вопросу21.

Одно замечание по поводу феноменологии воли: она не настолько определенна, как вы, возможно, думаете, — например, ощущение цвета гораздо отчетливее. Вы когда-нибудь пытались интроспективно отследить, что происходит, когда вы решаете поднять руку, после чего рука поднимается? Какова глубинная, точная структура причины и следствия? Можете ли вы на самом деле пронаблюдать, как психическое событие вызывает физическое? Присмотритесь! Я предсказываю, что, чем пристальнее вы будете вглядываться, чем подробнее станете рассматривать процесс принятия решения, тем быстрее поймете, что сознательные намерения практически неуловимы. Чем внимательнее вы смотрите, тем сильнее они отступают на задний план. Более того, мы склонны говорить о свободе воли так, как будто существует ее субъективный опыт, который всеми нами переживается одинаково. Это не совсем так: описание подобных ощущений сильно зависит от культуры и традиции. Может быть, они формируют и саму феноменологию, поскольку я-модель часто является окном, соединяющим нашу внутреннюю жизнь с социальной. Свобода воли — не только философское понятие, она не существует лишь в нашем разуме, это еще и социальный институт. Наше общество основано на том, что существует свобода воли и действия. Мы общаемся друг с другом как с самостоятельными действующими лицами — на этой концепции держится наша правовая система и общественные законы, которые опираются на понятия обязанностей, ответственности и вины. Эти законы отражены в глубинной структуре феноменальной я-модели. Такое непрерывное отражение законов, проекция гипотез высшего порядка о нас самих на нашу собственную индивидуальную нейронную динамику и оттуда в пространство межличностных отношений и было тем, что создало нашу сложную социальную сеть. Если когда-нибудь нам придется принять другой взгляд на человеческую волю или ее отсутствие, это непредсказуемым образом повлияет на общество. Например, если преднамеренности и ответственности не существует, бессмысленно наказывать людей (и имеет смысл их реабилитировать) за поступок, который они неизбежно должны были совершить. Воздаяние станет доисторическим понятием, наследством животных предков. Когда современная нейронаука обнаружит достаточные нейронные корреляты воли, желания, намерения и исполнения действий, мы сможем вызывать, усиливать, гасить или настраивать сознательный опыт воли, воздействуя на эти корреляты. Станет ясно, что действительные причины наших действий, желаний и намерений часто имеют мало общего с тем, что говорит наше осознаваемое Я. С научной точки зрения — с точки зрения третьего лица — наше яркое внутреннее ощущение собственной автономии может все больше представляться тем, чем оно было с самого начала: феноменальным, субъективным явлением. В то же время мы научимся восхищаться тем, как изящно и прочно природа встроила в тоннель реальности лишь то, что организму необходимо знать, не отягощая его потоком информации о работе собственного мозга. Мы научимся смотреть на субъективный опыт свободы воли как на гениальный нейровычислительный инструмент. Он не только создает внутренний пользовательский интерфейс, позволяющий организму управлять своим поведением соответственно обстановке, но и является необходимым условием социального взаимодействия и культурной эволюции.

Как важно это соединение между феноменальным сознанием и социальным измерением, покажет следующий мысленный эксперимент. Представьте, что мы создали общество роботов. У них не будет свободы воли в обычном понимании, поскольку они — причинно обусловленные автоматы. Но у них будет осознаваемая модель себя и других автоматов вокруг них, и эти модели позволят им взаимодействовать между собой и управлять своим поведением. Теперь вообразите, что мы добавили к их внутренним моделям себя еще две особенности: во-первых, ошибочное убеждение, будто они (и все остальные) ответственны за свои действия; и во-вторых, «идеального наблюдателя», представляющего интересы группы, такие как требования честности в обоюдных альтруистических взаимодействиях. Что от этого изменится? Возникнут ли у наших роботов новые каузальные характеристики просто от ложного убеждения в свободе своей воли? Ответ — да; станет возможной моральная агрессия, поскольку возникнет совершенно новый уровень конкуренции — конкуренции за наилучшее следование интересам группы, за моральные заслуги и тому подобное. Теперь можно будет повышать свой социальный статус, обвиняя других в аморальности или действуя лицемерно. Возникнет совершенно новый уровень оптимизации деятельности. При правильно заданных граничных условиях вдруг возрастет сложность созданной общественной системы, хотя ее внутренняя целостность останется прежней. Социальная эволюция сможет развиваться на новом уровне. Обычай приписывать моральную ответственность — даже и основанную на иллюзоной феноменальной я-модели — создаст решающую и вполне реальную функциональную характеристику: на поведении каждого робота будут более эффективно сказываться интересы группы. Плата за эгоизм возрастет. Что же случится с экспериментальным обществом роботов, если после этого мы сведем я-модели его членов к предыдущей версии, — например, дав им возможность познать свою истинную природу?





Читайте также:
Обряды и обрядовый фольклор: составляли словесно-музыкальные, дра­матические, игровые, хореографические жанры, которые...
Образование Киргизкой (Казахской) АССР: Предметом изучения Современной истории Казахстана являются ...
Методы цитологических исследований: Одним из первых создателей микроскопа был...
Развитие понятия о числе: В программе математики школьного курса теория чисел вводится на примерах...

Рекомендуемые страницы:


Поиск по сайту

©2015-2019 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2019-04-03 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:

Обратная связь
0.026 с.