ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ 1 глава




Франц Салешка Финжгар

Славянский меч

 

 

Франц Финжгар

СЛАВЯНСКИЙ МЕЧ

Роман

 

КНИГА ПЕРВАЯ

В ВИЗАНТИЮ

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

 

С востока, с севера и с запада стекались воины. Что ни день, возвращались они на взмыленных низких лошаденках, спешили в град и докладывали старейшине Сваруну, что все выполнено. Потом шли во двор и ложились вокруг костров. Отроки[1]снимали для них с вертела куски жареной баранины; прекрасная Любиница, дочь старейшины Сваруна, подносила им меду и одаривала каждого шкурой белого ягненка. А сын Свару на Исток выезжал из града навстречу подходившим отрядам.

– Святовит[2]осенял тебя, вождь, вилы[3]вам сопутствовали, храбрые воины, вы перешли болота, перевалили через горные кручи и достигли крепости старейшины, отца моего Сваруна, который благодарит вас и приветствует!

Этими словами обращался юный Исток, сын Сваруна, к отрядам славинов[4], собиравшимся в долине. Сверкали копья в дубовом лесу, поздно ночью догорали факелы, но Исток не ведал усталости. Каждый отряд он приветствовал от имени старейшины, каждого вождя провожал в крепость, где ждали их пища и отдых, добрые слова и приветствия.

Долина вокруг покрылась шатрами. Ночью в ней полыхало озеро огней, раздавались боевые песни, блеяли овцы и бараны, мычали телята, которых вели на убой. И повсюду ржали и щипали сухую траву кони – стояла поздняя осень.

По валу, окружавшему крепость, ходил Сварун, седовласый старейшина славинов. Любиница выткала ему из белого льна мягкую рубаху. На чресла она сшила ему пояс из теплых ягнячьих шкур, а старую спину укрыла руном самого лучшего барана.

Когда взгляд Сваруна погрузился в море огней – расправились его широкие, согнутые годами плечи, он поднял кулак и погрозил им в сторону юга.

– О Хильбудий, Хильбудий, похититель нашей свободы![5]Ты сила Византии, и ты наша напасть. Пламя да поглотит тебя, да опалит оно крылья твоих орлов, Хильбудий, раб черных бесов! Сварун, седой, старый и согбенный, опояшет свои чресла ремнем из буйволовой кожи, привесит к нему самый тяжелый меч и выйдет на бой против тебя, дабы вновь засияло над славинами солнце свободы!

Старец поднял оба кулака, мускулы на руках его вздулись, глаза засверкали, как огни в долине.

Медленно разжимались его пальцы, раскрытые ладони поднялись еще выше; бледное лицо свое он обратил к востоку и дрогнувшим голосом прошептал:

– Помилуй нас, Сварог[6]! Покарай его, Перун[7]! Пощади меня, Морана[8], пощади воинов! Груды белых костей сынов моих разнесли коршуны по стране, где проходит Хильбудий. Смилуйся, Морана, хватит с тебя жертв!

Слеза выкатилась из глаз и скользнула на седую бороду, первая слеза о первом сыне, а за нею вторая, и третья, и девятая – по сыновьям, что погибли от мечей Хильбудия. Старик задрожал, колени его подогнулись, и в горькой печали он опустился на вал.

– Не плачь, отец! Взгляни на эти огни! То пришли молодые воины с луками, они мечут стрелы подобно Перуну, низвергающему с неба могучие молнии. Отец, мы победим! Перун с нами!

Исток поднял отца.

– На тебя надежда, мой единственный…

Молча ушли они с вала.

В долине замигали костры, шум утих, блеянье смолкло, на небе мирно светили звезды.

Занималось прекрасное, будто весеннее, утро. Сварун поднялся со своего ложа, устланного мягкими шкурами. И на лице его светилась улыбка, словно солнечный луч озарил серые скалы. Радостно приветствовал он день, великие надежды пробудились в его сердце.

– Такое утро осенью! Роса лежит повсюду в алой радости, словно Девана[9]прошла по лугам и нивам заколосившихся хлебов. Счастье возвещает такое утро, назначенное для приношения жертв.

Старейшина встал и с силой ударил коротким посохом по деревянной стенке.

В то же мгновение появился перед ним отрок с голой смуглой грудью, с длинными рыжеватыми волосами, косая сажень в плечах. У пояса на льняной бечевке у него висел козлиный рог.

– Созывай трубачей, Крок, веди их на вал, да трубите погромче, чтоб все воины собрались вокруг жертвенника. Боги улыбнулись мне в утреннем свете. Поспеши с жертвою!

Крок вышел, а вскоре – пахарь не успел бы перевести соху на новую борозду – вокруг всего вала уже гремело и гудело. Отрывисто, словно звук ударялся обо что‑то, пели изогнутые козлиные рога – долину заполнило эхо; голоса труб уплывали вверх вдоль стволов пожелтевших дубов и буков.

В долине все ожило, будто ликующее солнце осветило огромный муравейник. Из шатров выходили воины; они пристегивали мечи к широким ремням, отроки вешали через плечо колчаны, полные стрел, в левую руку брали лук. Подобные кряжистым дубам, мужчины, с заросшей широкой грудью, вытягивали из мягкой земли длинные копья, и наконечники сверкали на солнце. Вожди созывали своих людей; толпы смуглых, голых до пояса воинов собирались вокруг них. Отряды различались по шкуре, перекинутой у воинов через плечо и закрывавшей спину. Все тут смешалось – белые ягнята, черные бараны, бурые медведи, лисицы и рыси, шерсть бобра и выдры, белые рубахи.

Еще раз загремели рога на валу, и сотни вождей откликнулись из долины. Люди встрепенулись, словно вихрь пронесся по морю и пестрые волны поплыли к маленькому кладбищу, где могучая липа, роняя с ветвей своих желтые листья, засыпала ими жертвенник[10], на котором пылало пламя.

Огонь высекли Исток и Любиница. Лица их были торжественны; скрестив руки на груди, они не отрывали глаз от пламени на алтаре. Когда зашумело в долине, когда тронулись воинские отряды, Исток оторвался от огня. Взгляд его светился радостью. Любиница повернулась к востоку; на ее белоснежной одежде задрожали солнечные лучи, рассыпались по густым, украшенным осенними цветами волосам. Лучи заглянули в ее глаза и стыдливо вздрогнули. Ибо блеск этих глаз был более чист, чем само горнее солнце. Губы ее шевелились, умоляя богов даровать победу храбрым воинам.

Крок громко и торжественно затрубил. Все головы повернулись к граду. В массивных воротах на валу показался старейшина Сварун. Белая рубаха облекала его высокую фигуру. Гордым и сильным выглядел он. Не сгибая спины, с высоко поднятой головой, твердо выступал он перед сонмом самых высоких вождей. Раздались крики и восклицания, но через миг все смолкло в глубоком благоговении. Сварун – старейшина и верховный жрец – приближался к жертвеннику.

Жрецы окружили алтарь и стали передавать Сваруну дары, дабы он возложил их на огонь.

Сварун высыпал в пламя отборную пшеницу, вылил на жар благовонного масла, привезенного заезжими купцами из‑за Черного моря[11]; отроки закололи белого ягненка, старейшины возложили его на костер. Языки пламени охватили жертву, огонь взметнулся ввысь, ветки липы склонились ниже, вокруг разлилось благоухание. Все почтительно отступили от огня. Возле него остался только Сварун: белая голова его упала на грудь, лицо почти скрыла длинная седая борода. Безмолвие…

 

 

Слышно было лишь, как падали листья с дерева. Не звякнул меч, копье не громыхнуло о копье, тетива лука не прозвенела. Словно вкопанные стояли воины.

Тогда Сварун воздел руки; воины склонили головы.

– Даждьбог[12]всемогущий, ты, что отворяешь десницу и сеешь семя, и наполняешь житницы, ты, что умножаешь стада овец и кормишь скот, смилуйся над нами! Не допусти, чтобы угасли твои жертвенники, чтобы враг потоптал наши нивы, отнял скот, угнал овец! Смилуйся над нами! О Велес[13], ты, что охраняешь пашни, отврати вражеские копыта от зеленых лугов! Перун, метни стрелы свои и гром, укроти бесов, обуздай Морану, чтобы она пощадила нас, – хватит с нее наших мертвых сыновей! Святовит, ты, что своим единственным оком видишь всю землю, укажи нам врага, чтобы настигли его наши стрелы, чтобы поразили его наши копья и топоры наши раскололи его череп. Смилуйся над нами!

Сварун умолк, руки его дрожали; взор с трепетной мольбою обратился к солнцу.

И тогда подул ветер, зашелестела липа, листья ее посыпались на алтарь, на жрецов. Воины всколыхнулись и дрогнули. Словно сама долина возрадовалась и возликовала. Вопль вырвался у толпы. Радостно обратился Сварун к воинам:

– Боги услышали нас!

Лица прояснились, руки стиснули мечи и копья, все вокруг зашумело и загомонило, будто огонь вспыхнул в сухом лесу.

– Боги услышали нас! Они пойдут с нами, чтобы найти того, кто стоит на пути племени славинов, кто закрыл от нас солнце свободы, как рысь, сел на Дунае, и вот уже три года пьет нашу кровь. Через Дунай переходит дерзкий Хильбудий, ищет наш скот и наших овец, убивает наших свободных сыновей, заковывает их в цепи. Манит наша земля алчного византийца. Но вы знаете, братья, что мы, славины, привыкли получать земли, а не отдавать их. Так поклянемся же отомстить за наших сыновей и за нашу землю, отомстить за наших богов, которых не признают византийцы. Пока светит солнце, пока есть у нас копья, стрелы и мечи, не склонит головы славин! Смерть Хильбудию!

Старец замолчал, словно гнев сдавил ему горло. Войско безмолвствовало – но лишь одно мгновение. А потом все вокруг загрохотало, будто в недрах земли пробудился вулкан. Зашумел лес копий, загромыхали полные колчаны, зазвенела тетива на луках; высоко над головами сверкнули мечи. Знак – и лавиной хлынет это войско на врага. Грудью встанут воины, застонут византийские кольчуги под ударами копий, посланных мощными дланями. Вопль несся к небу, все колыхалось, словно хищный зверь рвал свои путы, стремясь обратить в прах все на своем пути. Сварун улыбался, солнечные лучи играли в его белых кудрях.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

 

Дунай сверкал в бледных лучах луны. Он катился и полз, извиваясь и мерцая, в зарослях высокого камыша и тростника, будто гигантское животное. Беззвучно скользили могучие воды. И если б не редкие всплески, если б не склонившиеся у берега ивы и камыш, – не скажешь, что это живая вода.

В каких‑нибудь ста шагах от реки на невысоком холме вознесся укрепленный лагерь в форме огромного квадрата. Толстые бревна, поставленные вертикально, образовали могучие стены, у подножия стен высились насыпи. Высокие недвижные тени застыли на стенах и тянулись далеко по разрытой земле. Между этими недвижными тенями двигались тени поменьше, беспокойные, живые – люди. Они шли по валу навстречу друг другу, но, прежде чем сойтись, беззвучно поворачивали и вновь расходились. И тогда на голове или на груди у них что‑то поблескивало, словно пробегала искра, отражавшая мерцающий свет луны.

Византийские воины охраняли лагерь Хильбудия. Все было недвижимо. Не пылали костры, не храпели кони; но сквозь колья и жерди с натянутыми на них воловьими шкурами и попонами можно было разглядеть множество людей. Воины были измучены, будто только что воротились с поля битвы.

На рассвете того дня загремели трубы. Велено было снарядиться, как для большого похода. С собой взяли не только мечи, копья и щиты, у каждого была еще лопата или топор, мешок пшеницы или ячменя – запас недели на две. Хильбудий ехал впереди, они поднялись в гору, спустились в долину, перебрались через болото – тут предстояло как можно быстрее возвести мощное укрепление. Вырубили небольшую рощу, свалили в кучу бревна, вскопали землю. Когда к вечеру воины возвратились в лагерь, многие не в силах были даже ячменя натолочь, чтоб при готовить ужин. Как снопы повалились они в шатрах и сомкнули усталые вежды.

Только один из них не чувствовал усталости – трибун[14] Хильбудий, командующий. Даже кожаного доспеха не снял он с груди. На широкой перевязи, окованной бронзовыми пластинами, по‑прежнему висел его короткий меч. Лишь ненадолго прилег Хильбудий на буйволову шкуру. Потом наскоро поужинал пшенной кашей, что принес ему в глиняной чашке молодой гот[15]. Когда все уснули и лагерь стал походить на поле после боя, Хильбудий встал, вышел на озаренный лунным светом вал, оперся на столб и, глядя на другой берег Дуная, задумался.

Вот уже третий год минул, как не снимает он доспехов. Он очистил Фракию и Мезию[16]от варваров[17]– могущественных славинов и антов, которые налетали из‑за Дуная, как тучи саранчи, грабили и уводили в плен византийских подданных, наводя ужас на Константинополь. Он прогнал их за Дунай, и они укрылись в высокой траве на широких равнинах, забрались в долины и леса, словно загнанные звери. Сколько добычи, сколько волов и овец, сколько пленников, крепких и рослых, отправил он в Византию. Но Византия, как море. Все поглощает и по‑прежнему голодна и ненасытна, точно огненная бездна. Юстиниан[18]– хороший император, но прожорлив, как дракон. И, однако, утробу его можно было бы наполнить, если бы не императрица Феодора[19].

Вспомнив о ней, Хильбудий сжал кулак и схватился за рукоятку меча.

Императрица Феодора – щеголиха, прелюбодейка, бывшая цирковая актерка. И он, трибун, должен, стоя пред ней на коленях, целовать ей ногу, ту самую ногу, которую следовало бы отрубить, потому что она ведет на стезю преступлений. О, да он скорее предпочтет простую ячменную кашу, буйволову шкуру на соломенном ложе, стрелы славинов, чем такой унизительный поцелуй. Честных героев Феодора не жалует, а раздушенных франтов принимает в роскошных покоях и осыпает почестями. Где мы, что ждет нас?

Хильбудий грустно прислонил голову к деревянному столбу и глядел на дунайские волны, спокойно катившие вдаль.

Но что это?

Полководец повернул голову, его всклокоченные слипшиеся от пота кудри зашевелились.

Второй сигнал – за ним третий, четвертый.

Часовые подняли тревогу! Лагерь ожил. Все закипело перед шатром полководца, посреди претория[20]собрались военачальники.

Хильбудий уверенным шагом победителя спокойно и неторопливо подошел к часовому у ворот лагеря. Страж указал ему на приближавшийся конный отряд.

– Это гонцы из Константинополя. Давай отбой, пусть воины отдыхают. А потом пойди отвори!

По звуку трубы лагерь утих, военачальники разошлись. А Хильбудий спустился по лесенке с вала и пошел через ворота навстречу всадникам. Он даже не распорядился зажечь факелы. Ночь была такой ясной, что при лунном свете он различал лица.

Поравнявшись с Хильбудием, соскочил с коня на землю таксиарх[21]Асбад. Его доспехи сверкали золотом, легкий шлем украшали разноцветные каменья. Он восседал на красивом жеребце, покрытом дорогим седлом, на узде мерцали позолоченные пряжки. По сбруе сразу можно было определить, что конь этот из царских конюшен.

Асбад приветствовал трибуна Хильбудия с дворцовой учтивостью. Хильбудий ответил ему сурово и кратко, как солдат, которому крепкое рукопожатие милее поклонов. Он проводил его в свой шатер и пригласил сесть на дубовую колоду, перед которой стояла грубо отесанная плаха‑стол. Потом собственноручно высек огонь, зажег глиняный светильник, висевший посреди шатра, и вышел распорядиться насчет ужина.

Асбад осмотрелся. Мечи, копья, несколько доспехов со следами вражеских ударов на груди; кое‑где на них еще заметны пятна крови. Все это удивило Асбада. На губах его появилась усмешка. «И это полководец! – подумал он, – Такая берлога под стать варвару, а не полководцу ромеев!»

Когда Хильбудий возвратился, Асбад все еще стоял посреди шатра.

– Садись, таксиарх! Ты устал. Я приказал изжарить на ужин ягненка. Вы долго ехали?

– Четырнадцать дней!

Хильбудий ничего не сказал, но, окинув Асбада многозначительным взглядом, подумал про себя: «Будь это правдой, твой доспех не сверкал бы так и конь бы устал куда больше!»

– Ты привез важные вести?

– Светлейший господин и василевс Юстиниан тебя, раба своего, приветствует и шлет тебе это письмо.

Хильбудий тут же распечатал послание императора и подошел к светильнику, чтобы прочесть его. На лице его не дрогнул ни один мускул. Асбада неимоверно оскорбили холодность и спокойствие, с каким полководец читал строки, начертанные в императорской канцелярии. Кончив, трибун положил пергамен[22]на стол и спокойно сел.

Асбад не проявил любопытства, так как знал, о чем пишет император. Но молчание Хильбудия злило его.

– Когда ты возвращаешься?

– Завтра. Я спешу.

– Ответ получишь сегодня вечером.

Хильбудий взглянул на гонца, словно желая сказать: «Никуда ты не спешишь. Просто солома и воловьи шкуры не очень‑то тебе по душе! Ты охотнее остановишься по ту сторону Гема[23], там, где можно отлично поразвлечься в безопасных местах; а вернувшись домой, будешь рассказывать во дворце, как намучился в стране варваров».

– Не обессудь, трибун, но такое жилье слишком убого для полководца. Прости меня, но оно скорее под стать варвару!

– Александр был великий полководец, а спал на голой земле. Империя послала меня, верного своего раба, вымести варваров с нашей земли, как сор, и для меня такое жилье даже роскошно. Я сожалею, что не могу встретить тебя дамасскими коврами и персидскими благовониями. Но знай, что, когда Хильбудий в лагере, он предпочитает запах лука и чеснока аромату восточных пряностей.

Таксиарх прикусил губу.

– Я понимаю, к дикой жизни можно привыкнуть. Но разве достоин упрека тот, кто, приезжая сюда из священного императорского дворца, не может сдержать удивления?

Оруженосец Хильбудия принес ужин. Асбад принялся за благоухающее жаркое, усердно запивая его вином, стоявшим перед ним в чаше.

Пока он ужинал, Хильбудий написал императору одну‑единственную фразу: «Господин и повелитель, если я не паду в битве, ты получишь то, что желаешь».

Он свернул свиток, запечатал его крупным бронзовым булотирием, на котором был вырезан большой крест с копьем, и вручил письмо Асбаду.

Хильбудий ничего не сказал ему, и гонец был взбешен.

Но полководец оставил без внимания его сердитый взгляд. Он пожелал гостю доброй ночи и вышел, уступив свой шатер. Сам же отбросил попону в ближайшем шатре, лег и крепко заснул.

Когда полог за Хильбудием опустился, на лице Асбада заиграла презрительная усмешка.

– Глупец! Пусть Византия изумляется тебе, пусть император называет тебя столпом империи на севере, и все же ты глупец. Ты отличный солдат, это верно. Ну так и дерись, побеждай, а потом приезжай в ослепительный Константинополь, развлекайся, пей, потешь свою душу, а уж после снова забирайся в эту собачью конуру. А так… глупец! И жены нет рядом, и ни одной девицы во всем лагере не сыщешь. Глупец, ха‑ха‑ха!..

На другое утро Асбад поспешно уехал, увозя с собой лаконичный ответ.

Сразу после отъезда гонца Хильбудий приказал воинам наточить зазубрившиеся мечи, наполнить мешки зерном на три недели и взять с собой свинцовые чушки для пращей; стрелкам он приказал набить колчаны стрелами. Вечером он распорядился навести плавучий мост через Дунай, осмотреть и поправить доски, забить новые клинья в расшатавшиеся брусья и в полночь быть наготове.

Никто не удивлялся, не раздумывал. Все происходило так, словно из сердца Хильбудия кровь переливалась в руки воинов, словно одна и та же мысль билась в мозгу у всех. Солдаты не проявляли любопытства и не болтали попусту. Они видели высоко поднятую голову своего полководца, его могучую грудь под прочным доспехом, туго затянутый ремень – и каждый понимал, что их ожидает нелегкое дело.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

 

После принесения жертвы Сварун велел отдыхать. Он распорядился заколоть откормленных волов и целое стадо овец, чтобы люди попраздновали на славу. Любиница привела из крепости веселых девушек, они прислуживали воинам, наливали им меду в роги и кубки, пели, плясали и веселились весь день.

В центре града на дубовой колоде сидел певец Радован. Его знали везде, он никогда не задерживался дома – странствовал от одного племени славян к другому, играл на лютне, пел песни о воинских подвигах, слагал были и небылицы и рассказывал разные забавные истории. Доходил он и до Балтийского моря, трижды зимовал в Константинополе, и сейчас путь его снова лежал в Византию. От купцов, что приехали к гуннам[24]за мехом и конями, он выведал, что царственный город этой зимой будет готовиться к большим празднествам. А в такие дни в него со всех концов стекались варвары. Это были бродяги, жаждавшие хлеба и зрелищ. Они славили богатых господ на улицах, вопили о них в цирке, создавали общественное мнение в кабаках и городских предместьях, хорошо понимая при этом, как нуждаются в них богатеи. Одним словом, жили они, как птицы, которым щедрая рука бросает зерна из высокого окна.

Итак, Радован сидел в центре крепости и ударял по веселым струнам. Одет он был в длинную рубаху и подпоясан белой веревкой. Никогда еще не отягощал певца меч, богатством его была лютня, она же была и его оружием. Он даже похвалялся, будто однажды византийцы схватили его, заподозрив в нем шпиона. Сам Управда прослышал о нем и велел привести его к себе.

– Пришел я к Управде с лютней, – рассказывал старик. – И скажу я вам, самому Перуну не уступит в красоте этот царь. Ослеплен я был, завертелось у меня в голове, словно пьяный взглянул я на солнце. И молвил царь:

– Для кого шпионишь? Откуда родом?

– Честен я, праведен и во Христа верую!

Отроки засмеялись.

– Во Христа верую, – сказал я и перекрестился.

– Племя какое твое, племя? – крикнул царь.

– Я славин, миролюбивый и смиренный!

– Славин! Значит, ты шпионишь для тех варваров, что грабят нашу землю?

– Нет, клянусь богом, не из тех я славинов. Возле Северного моря моя родина, я играю на лютне для утехи людской. И никогда еще не касалась меча моя рука.

– А ну сыграй!

И я заиграл. Растаяло сердце Управды, как бараний жир на огне. И сказал он мне: «Честен ты, как честны твои струны. Ступай же своей дорогой!»

Я ушел. А потом узнал, что слышала мою лютню сама Феодора, царица; она тайком отодвинула полог, взглянула на меня и тихо сказала: «Что за красавец этот Радован!»

Певец гордо посмотрел на девушек, окружавших его. Те громко засмеялись, Радован ударил по струнам, и началась веселая пляска.

На другое утро, когда праздник кончился, Сварун выслал на разведку проворных юношей, велев им узнать, куда идет войско Хильбудия. Он был убежден, что византиец переправится через Дунай до наступления холодов, чтобы пополнить трофеями лагерные запасы. И потому решил напасть на него из засады. Для того и приказал всем Сварун наточить топоры, навострить копья и мечи. А стрелкам велено было упражняться – стрелять в тыквы, набитые на колья.

Среди отправившихся в поиск юношей был младший и единственный оставшийся в живых сын Сваруна Исток. Неохотно отпускал его отец. В конце концов он уступил просьбам юноши с условием, что тот возьмет себе трех товарищей. Прочие лазутчики пешими разошлись по долинам, лесам и равнинам. И только Исток и его товарищи вскочили на быстрых коней. Им предстояло пробраться как можно дальше к югу, поближе к Дунаю, где стоял лагерем Хильбудий.

Сколько раз ходил Исток на дикого кабана, сколько раз в одиночку выслеживал медведя, не однажды рысь хрипела над его головой, когда он в полдень лежал возле своего стада, но никогда еще не билось его сердце так, как теперь. Впервые на войне! Без особой радости отпускал его Сварун; но, отпустив, доверил самое важное, послал его прямо во вражье гнездо.

Любиница уже потеряла девять братьев – она боялась за Истока и гордилась им. Она знала, как он хитер и дерзок, какой он отличный стрелок и могучий боец; знала, как твердо держит он в руках топор и меч, пастуший кнут и лук. И потому сердце ее переполняла радость, когда она, положив шкуру рыси на спину коня Истока, вышла проводить брата на крепостной вал.

Шагом проехал Исток со своими товарищами мимо шатров. Миновав последних воинов, кони фыркнули; словно быстрые вороны устремились всадники в широкое поле, помчались, как ветер, и вскоре четыре темные точки исчезли в желтой высохшей траве.

Исток неудержимо мчался вперед. Страстное желание прорваться к самому Хильбудию и, занеся над ним кулак, крикнуть: «Берегись, мы уничтожим тебя!» – подгоняло юношу. Впервые он чувствовал тяжесть перевязи на плече, впервые взгляд его не искал зверя, а жаждал увидеть сверкающие шлемы византийцев. Бурно стучало в груди сердце, в руках он ощущал могучую силу; иногда он с таким бешенством рвал поводья, что конь хрипел, выгибая шею, и галопом несся по равнине. Никогда еще, казалось Истоку, солнце так дружелюбно не сияло над ним, давая ощущение свободы. И эту свободу собирался отнять Хильбудий, христианин; он хотел закрыть солнце свободы от него и его племени, а ведь до сих пор они беспрепятственно пасли свои стада на далеких пастбищах, искали добычу там, где хотели. Исток твердо верил, что отроки, которых он поведет в бой, сломят византийцев и рассеют темную тучу, закрывшую ясное солнце их дедов.

Кони взмокли, солнце стояло высоко. Всадники ехали вдоль небольшой речки, вытекавшей из ущелья, поросшего густым лесом. Впереди расстилалась широкая равнина, покрытая усталой осенней травой.

Исток придержал коня и подождал своих спутников.

– Надо спешиться! Если мы поедем верхом по этой равнине, нас заметят византийские лазутчики. Тогда все пропало. Коней отведем в лес, один из нас останется их пасти, а трое других проберутся по траве и через кусты вон к тому холму, что поднимается над равниной. Отец говорил, будто с этого холма виден Дунай, а там – лагерь Хильбудия.

– Далеко холм, Исток. Едва к ночи доберемся до него.

– Надо добраться! Радо, ты останься с лошадьми и жди нас! Если мы не вернемся до темноты, поезжай навстречу и вой волком, так найдем друг друга!

Исток распоряжался как командир. Никто не перечил ему. Юноши соскочили с коней. Радо взял их под уздцы и отвел за гору, чтобы укрыть и накормить в безопасном месте.

– Ты иди слева, ты – справа, я – посередине! На вершине встретимся!

Они быстро расстались. На равнине не было ни тропинок, ни дорог. Ее сплошь покрывала трава, лишь кое‑где торчали кусты. И никаких следов. Видно, давно уж не проходил здесь Хильбудий. Потонув в траве, отроки ползли вперед, осторожно и ловко, как молодые лисицы. Едва они удалились на каких‑нибудь сто шагов, как уже стали неприметны. Лишь временами колыхалась трава, будто под порывами ветра.

Исток быстро продвигался вперед. Пот катился по его лицу, но он не обращал на это внимания. По спине ударяла колючая ветка – он не чувствовал. Торопливо рвал он траву, листья и жевал их, чтоб утолить жажду. Он тяжело дышал, ноздри его дрожали, словно у молодого вепря, пробирающегося по лесу.

У одинокого дерева, надломленного летней бурей, он остановился. Укрывшись в его ветвях, присел отдохнуть. Глаза искали холм. Он был уже ближе, хотя равнина по‑прежнему, как море, расстилалась между холмом и деревом, где сидел Исток. Однако мужество не изменяло юноше. Глаза его сверкали, как у сокола, взором своим он стремился проникнуть за холм, увидеть широкую реку, а за нею и лагерь Хильбудия.

Внезапно у подножья холма что‑то блеснуло. Словно язык пламени взметнулся ввысь и тотчас угас. Исток выглянул из‑за ветвей, прикрыл рукою глаза и стал всматриваться вдаль.

Снова сверкнуло, еще раз и еще. И вскоре уже можно было различить трех всадников, мчавшихся в его сторону. Блестели их доспехи, жарко пылали шлемы.

Исток засвистел коршуном, предупреждая товарищей об опасности. Те ответили. Он посидел еще немного в густых ветвях. Всадники приближались быстрым галопом. В первое мгновение сердце его дрогнуло. Лишь короткий нож был у него за поясом, и юноша подумал, что, попади он в руки к византийцам, они изрубят его. Хорошо, что осенняя трава уже полегла, и следы его незаметны. Исток лег на землю и змеей пополз к густому кустарнику. Низкие заросли широкой заплатой лежали посреди степи. Он забрался в самую гущу. На коне сюда никому не добраться.

Сердце стучало в нетерпеливом ожидании. А что, если враги все‑таки увидят следы, спешатся и станут искать его? Исток схватился за нож и ясно представил себе, как он кинется на первого из них и вонзит ему нож в горло; двое других испугаются, а он – на коня и карьером по степи. Он так сжился с этой мыслью, что даже выгнул спину, как кошка, с трепетом ожидая добычи.

Послышался стук копыт. Они глухо стучали по высохшей земле. Ближе и ближе. Вот они! Сквозь небольшой просвет в листве Исток видел сверкающие доспехи, сердце его рвалось в бой, и он еле удержался, чтобы не встать и не крикнуть.

А всадники быстрой рысью ехали мимо, он слышал их голоса, уловил имя Хильбудия, но больше ничего не понял, потому что говорили они по‑гречески. Медленно удалялись удары копыт. Исток осторожно и бесшумно поднялся, его кудрявая голова, как подсолнух за солнцем, поворачивалась вслед скачущим всадникам.



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2022-07-08 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: