ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ 3 глава




Ему была открыта красота!»[1138]

 

139 О света вечного краса живая,

Кто так исчах и побледнел без сна

В тени Парнаса, струй его вкушая,

 

142 Чтоб мысль его и речь была властна

Изобразить, какою ты явилась,

Гармонией небес осенена,

 

145 Когда в свободном воздухе открылась?

 

 

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

 

1 Мои глаза так алчно утоляли

Десятилетней жажды[1139] жгучий зной,

Что все другие чувства мертвы стали;

 

4 Взор здесь и там был огражден стеной

Невнятия, влекомый неуклонно

В былую сеть улыбкой неземной;

 

7 Но влево отклонился принужденно,

Когда из уст богинь,[1140] стоявших там,

Раздалось слово: «Слишком напряженно!»

 

10 Упадок зренья, свойственный глазам,

В которых солнце свеже отразилось,

Меня на время приобщил к слепцам;

 

13 Когда же с малым зренье вновь сроднилось

(Я молвлю «с малым», мысля о большом,

С которым ощущенье разлучилось),

 

16 Я видел — вправо повернув плечом,

Святое войско шло стезей возвратной,[1141]

С седмицей свеч и с солнцем пред челом.

 

19 Как, оградив себя щитами, ратный

Заходит строй, за стягом идя вспять,

Пока порядок не создаст обратный, —

 

22 Так стран небесных головная рать

Вся перед нами прежде растянулась,

Чем колесница стала загибать.

 

25 Из женщин каждая к оси вернулась,

И благодатный груз повлек Грифон,

Но ни перо на нем не шелохнулось.

 

28 Та, кем я был сквозь воду проведен,

И я, и Стаций шли с руки, где круче

Колесный след в загибе закруглен.

 

31 Так, через лес, пустынный и дремучий

С тех пор, как змею женщина вняла,

Мы шли под голос ангельских созвучий.

 

34 Насколько трижды пролетит стрела,

Настолько удалясь, мы шаг прервали,

И Беатриче на землю сошла.

 

37 Тогда «Адам!» все тихо пророптали

И обступили древо, чьих ветвей

Ни листья, ни цветы не украшали.[1142]

 

40 Его намет, чем выше, тем мощней

И вправо расширявшийся, и влево,

Дивил бы индов высотой своей.

 

43 «Хвала тебе, Грифон, за то, что древа

Не ранишь клювом;[1143] вкус отраден в нем,

Но горькие терзанья терпит чрево», —

 

46 Вскричали прочие, обстав кругом

Могучий ствол; и Зверь двоерожденный:

«Так семя всякой правды соблюдем».

 

49 И, к дышлу колесницы обращенный,

Он к сирой ветви сам его привлек,

Связав их вязью, из нее сплетенной.[1144]

 

52 Как наши поросли, когда поток

Большого света смешан с тем, который

Вслед за ельцом небесным ждет свой срок,[1145]

 

55 Пестро рядятся в свежие уборы,

Пока еще не под другой звездой

Коней для Солнца запрягают Оры, —

 

58 Так в цвет, светлей фиалки полевой

И гуще розы, облеклось растенье,

Где прежде каждый сук был неживой.

 

61 Я не постиг нездешнее хваленье,

Которое весь сонм их возгласил,

И не дослушал до конца их пенье.

 

64 Умей я начертать, как усыпил

Сказ о Сиринге очи стражу злому,[1146]

Который бденье дорого купил,

 

67 Я, подражая образцу такому,

Живописал бы, как ввергался в сон;

Но пусть искуснейший опишет дрему.

 

70 А я скажу, как я был пробужден

И полог сна раздрали блеск мгновенный

И возглас: «Встань же! Чем ты усыплен?»[1147]

 

73 Как, цвет увидев яблони священной,

Чьим брачным пиром небеса полны

И чьи плоды бесплотным вожделенны,

 

76 Петр, Иоанн и Яков, сражены

Бесчувствием, очнулись от глагола,

Который разрушал и глубже сны,

 

79 И видели, что лишена их школа

Уже и Моисея, и Ильи,

И на учителе другая стола,[1148] —

 

82 Так я очнулся, в смутном забытьи

Увидев над собой при этом кличе

Ту, что вдоль струй вела шаги мои.

 

85 В смятенье, я сказал: «Где Беатриче?»

И та: «Она воссела у корней

Листвы, обретшей новое величье.

 

88 Взгляни на круг приблизившихся к ней;

Другие ввысь восходят[1149] за Грифоном,

И песня их и глубже, и звучней».

 

91 Звенела ль эта речь дальнейшим звоном,

Не знаю, ибо мне была видна

Та, что мой слух заставила заслоном.

 

94 Она сидела на земле, одна,

Как если б воз, который Зверь двучастный

Связал с растеньем, стерегла она.

 

97 Окрест нее смыкали круг прекрасный

Семь нимф,[1150] держа огней священный строй,

Над коим Австр и Аквилон[1151] не властны.

 

100 «Ты здесь на краткий срок в сени лесной,

Дабы затем навек, средь граждан Рима,

Где римлянин — Христос, пребыть со мной.

 

103 Для пользы мира, где добро гонимо,

Смотри на колесницу и потом

Все опиши, что взору было зримо».[1152]

 

106 Так Беатриче; я же, весь во всем

К стопам ее велений преклоненный,

Воззрел послушно взором и умом.

 

109 Не падает столь быстро устремленный

Огонь из тучи плотной, чьи пласты

Скопились в сфере самой отдаленной,

 

112 Как птица Дия пала с высоты

Вдоль дерева, кору его терзая,

А не одну лишь зелень и цветы,

 

115 И, в колесницу мощно ударяя,

Ее качнула; так, с боков хлеща,

Раскачивает судно зыбь морская.[1153]

 

118 Потом я видел, как, вскочить ища,

Кралась лиса к повозке величавой,

Без доброй снеди до костей тоща.

 

121 Но, услыхав, какой постыдной славой

Ее моя корила госпожа,

Она умчала остов худощавый.[1154]

 

124 Потом, я видел, прежний путь держа,

Орел спустился к колеснице снова

И оперил ее, над ней кружа.[1155]

 

127 Как бы из сердца, горестью больного,

С небес нисшедший голос произнес:

«О челн мой, полный бремени дурного!»

 

130 Потом земля разверзлась меж колес,

И видел я, как вышел из провала

Дракон, хвостом пронзая снизу воз;

 

133 Он, как оса, вбирающая жало,

Согнул зловредный хвост и за собой

Увлек часть днища, утоленный мало.

 

136 Остаток, словно тучный луг — травой,

Оделся перьями, во имя цели,

Быть может, даже здравой и благой,

 

139 Подаренными, и они одели

И дышло, и колеса по бокам,

Так, что уста вздохнуть бы не успели.[1156]

 

142 Преображенный так, священный храм

Явил семь глав над опереньем птичьим:

Вдоль дышла — три, четыре — по углам.

 

145 Три первые уподоблялись бычьим,

У прочих был единый рог в челе;

В мир не являлся зверь, странней обличьем.[1157]

 

148 Уверенно, как башня на скале,

На нем блудница наглая сидела,

Кругом глазами рыща по земле;

 

151 С ней рядом стал гигант, чтобы не смела

Ничья рука похитить этот клад;

И оба целовались то и дело.[1158]

 

154 Едва она живой и жадный взгляд

Ко мне метнула, друг ее сердитый

Ее стегнул от головы до пят.

 

157 Потом, исполнен злобы ядовитой,

Он отвязал чудовище и в лес

Его повлек, где, как щитом укрытый,

 

160 С блудницей зверь невиданный исчез.[1159]

 

 

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

 

1 «Deus, venerunt gentes»,[1160] — то четыре,

То три жены, та череда и та,

Сквозь слезы стали петь стихи Псалтири.

 

4 И Беатриче, скорбью повита,

Внимала им, подобная в печали,

Быть может, лишь Марии у креста.

 

7 Когда же те простор для речи дали,

Сказала, вспыхнув, как огонь во тьме,

И встав, и так слова ее звучали:

 

10 «Modicum, et non videbitis me;

Et iterum, любимые сестрицы,

Modicum, et vos videbitis me».[1161]

 

13 И, двинувшись в предшествии седмицы,[1162]

Мне, женщине и мудрецу[1163] — за ней

Идти велела манием десницы.

 

16 И ранее, чем на стезе своей

Она десятый шаг свой опустила,

Мне хлынул в очи свет ее очей.

 

19 «Иди быстрей, — она проговорила,

Спокойное обличие храня, —

Чтобы тебе удобней слушать было».

 

22 Я подошел, по ней мой шаг равня;

Она сказала: «Брат мой, почему бы

Тебе сейчас не расспросить меня?»

 

25 Как те, кому мешает страх сугубый

Со старшими свободно речь вести,

И голос их едва идет сквозь зубы,

 

28 Так, полный звук не в силах обрести:

«О госпожа, — ответил я, смущенный, —

То, что мне нужно, легче вам найти».

 

31 Она на это: «Пусть твой дух стесненный

Боязнь и стыд освободят от пут,

Так, чтобы ты не говорил, как сонный.

 

34 Знай, что порушенный змеей сосуд[1164]

Был и не стал;[1165] но от судьи вселенной

Вино и хлеб злодея не спасут.[1166]

 

37 Еще придет преемник предреченный

Орла, чьи перья, в колесницу пав,

Ее уродом сделали и пленной.

 

40 Я говорю, провиденьем познав,

Что вот уже и звезды у порога,

Не знающие никаких застав,

 

43 Когда Пятьсот Пятнадцать,[1167] вестник бога,

Воровку и гиганта истребит

За то, что оба согрешали много.

 

46 И если эта речь моя гласит,

Как Сфинга и Фемида, темным складом,

И смысл ее от разума сокрыт, —

 

49 Событья уподобятся Наядам

И трудную загадку разрешат,

Но будет мир над нивой и над стадом.[1168]

 

52 Следи; и точно, как они звучат,

Мои слова запомни для наказа

Живым, чья жизнь — лишь путь до смертных врат

 

55 И при писанье своего рассказа

Не скрой, каким растенье ты нашел,

Ограбленное здесь уже два раза.[1169]

 

58 Кто грабит ветви иль терзает ствол,

Повинен в богохульственной крамоле:

Бог для себя святыню их возвел.

 

61 Грызнув его, пять тысяч лет и доле

Ждала в мученьях первая душа,[1170]

Чтоб грех избыл другой, по доброй воле.

 

64 Спит разум твой, размыслить не спеша,

Что неспроста оно взнеслось так круто,

Таким наметом стебель заверша.

 

67 Не будь твое сознание замкнуто,

Как в струи Эльсы,[1171] в помыслы сует,

Не будь их прелесть — как Пирам для тута,[1172]

 

70 Ты, по наличью этих лишь примет,

Постиг бы нравственно, сколь правосудно

Господь на древо наложил запрет.

 

73 Но так как ты, — мне угадать нетрудно, —

Окаменел и потускнел умом

И свет моих речей приемлешь скудно,

 

76 Хочу, чтоб ты в себе их нес потом,

Подобно хоть не книге, а картине,

Как жезл приносят с пальмовым листом».[1173]

 

79 И я: «Как оттиск в воске или глине,

Который принял неизменный вид,

Мой разум вашу речь хранит отныне.

 

82 Но для чего в такой дали парит

Ваш долгожданный голос, и чем боле

К нему я рвусь, тем дальше он звучит?»

 

85 «Чтоб ты постиг, — сказала, — что за школе[1174]

Ты следовал, и видел, можно ль ей

Познать сокрытое в моем глаголе;

 

88 И видел, что до божеских путей

Вам так далеко, как земному краю

До неба, мчащегося всех быстрей».[1175]

 

91 На что я молвил: «Я не вспоминаю,

Чтоб я когда-либо чуждался вас,

И в этом я себя не упрекаю».

 

94 Она же: «Если ты на этот раз

Забыл, — и улыбнулась еле зримо, —

То вспомни, как ты Лету пил сейчас;

 

97 Как судят об огне по клубам дыма,

Само твое забвенье — приговор

Виновной воле, устремленной мимо.[1176]

 

100 Но говорить с тобою с этих пор

Я буду обнаженными словами,

Чтобы их видеть мог твой грубый взор».

 

103 Все ярче, замедленными шагами,

Вступало солнце в полуденный круг,

Который создан нашими глазами,

 

106 Когда в пути остановились вдруг, —

Как проводник, который полн сомнений,

Увидев незнакомое вокруг, —

 

109 Семь жен у выхода из бледной тени,

Какую в Альпах стелет вдоль ручья

Вязь черных веток и зеленой сени.

 

112 Там растекались, — мог бы думать я, —

Тигр и Евфрат из одного истока,

Лениво разлучаясь, как друзья.[1177]

 

115 «О светоч смертных, блещущий высоко,

Что это за раздвоенный поток,

Сам от себя стремящийся далеко?»

 

118 На что сказали так[1178]: «Тебе урок

Подаст Мательда».[1179] И, путем ответа

Как бы желая отвести упрек,

 

121 Прекрасная сказала: «И про это,[1180]

И про иное с ним я речь вела,

И не могла ее похитить Лета».

 

124 И Беатриче: «Больших мыслей мгла,

Ложащихся на память пеленою,

Ему, быть может, ум заволокла.

 

127 Но видишь льющуюся там Эвною:

Сведи его и сделай, как всегда,

Угаснувшую силу[1181] вновь живою».

 

130 Как избранные души без труда

Желанное другим желают сами,

Лишь только есть малейшая нужда,

 

133 Так, до меня дотронувшись перстами,

Она пошла и на учтивый лад

Сказала Стацию: «Ты следуй с нами».

 

136 Не будь, читатель, у меня преград

Писать еще, я бы воспел хоть мало

Питье, чью сладость вечно пить бы рад;

 

139 Но так как счет положен изначала[1182]

Страницам этой кантики второй,

Узда искусства здесь меня сдержала.

 

142 Я шел назад,[1183] священною волной

Воссоздан так, как жизненная сила

Живит растенья зеленью живой,

 

145 Чист и достоин посетить светила.[1184]

 

 

РАЙ

 

 

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

 

1 Лучи того, кто движет мирозданье,

Все проницают славой и струят

Где — большее, где — меньшее сиянье.

 

4 Я в тверди был,[1185] где свет их восприят

Всего полней; но вел бы речь напрасно

О виденном вернувшийся назад;

 

7 Затем что, близясь к чаемому страстно,

Наш ум к такой нисходит глубине,

Что память вслед за ним идти не властна.

 

10 Однако то, что о святой стране

Я мог скопить, в душе оберегая,

Предметом песни воспослужит мне.

 

13 О Аполлон, последний труд свершая,

Да буду я твоих исполнен сил,

Как ты велишь, любимый лавр[1186] вверяя.

 

16 Мне из зубцов Парнаса нужен был

Пока один;[1187] но есть обоим дело,

Раз я к концу ристанья приступил.

 

19 Войди мне в грудь и вей, чтоб песнь звенела,

Как в день, когда ты Марсия[1188] извлек

И выбросил из оболочки тела.

 

22 О вышний дух, когда б ты мне помог

Так, чтобы тень державы осиянной

Явить, в мозгу я впечатленной мог,

 

25 Я стал бы в сень листвы, тебе желанной,

Чтоб на меня возложен был венец,

Моим предметом и тобой мне данный.

 

28 Ее настолько редко рвут, отец,

Чтоб кесаря почтить или поэта,

К стыду и по вине людских сердец,

 

31 Что богу Дельф[1189] должно быть в радость это,

Когда к пенейским листьям[1190] взор воздет

И чье-то сердце жаждой их согрето.

 

34 За искрой пламя ширится вослед:

За мной, быть может, лучшими устами

Взнесут мольбу, чтоб с Кирры был ответ.

 

37 Встает для смертных разными вратами

Лампада мира; но из тех, где слит

Бег четырех кругов с тремя крестами,

 

40 По лучшему пути она спешит

И с лучшею звездой, и чище сила

Мирскому воску оттиск свой дарит.[1191]

 

43 Почти из этих врат там утро всплыло,

Здесь вечер пал, и в полушарьи том

Все стало белым, здесь все черным было,

 

46 Когда, налево обратясь лицом,

Вонзилась в солнце Беатриче взором;[1192]

Так не почиет орлий взгляд на нем.

 

49 Как луч выходит из луча, в котором

Берет начало, чтоб отпрянуть ввысь, —

Скиталец в думах о возврате скором,[1193] —

 

52 Так из ее движений родились,

Глазами в дух войдя, мои; к светилу

Не по-людски глаза мои взнеслись.

 

55 Там можно многое, что не под силу

Нам здесь, затем что создан тот приют

Для человека по его мерилу.[1194]

 

58 Я выдержал недолго, но и тут

Успел заметить, что оно искрилось,

Как взятый из огня железный прут.

 

61 И вдруг сиянье дня усугубилось,

Как если бы второе солнце нам

Велением Могущего явилось.

 

64 А Беатриче к вечным высотам

Стремила взор; мой взгляд низведши вскоре,

Я устремил глаза к ее глазам.

 

67 Я стал таким, в ее теряясь взоре,

Как Главк[1195], когда вкушенная трава

Его к бессмертным приобщила в море.

 

70 Пречеловеченье[1196] вместить в слова

Нельзя; пример мой[1197] близок по приметам,

Но самый опыт — милость божества.

 

73 Был ли я только тем, что в теле этом

Всего новей,[1198] Любовь, господь высот,

То знаешь ты, чьим я вознесся светом.

 

76 Когда круги, которых вечный ход

Стремишь, желанный, ты,[1199] мой дух призвали

Гармонией,[1200] чей строй тобой живет,

 

79 Я видел — солнцем загорелись дали[1201]

Так мощно, что ни ливень, ни поток

Таких озер вовек не расстилали.

 

82 Звук был так нов, и свет был так широк,

Что я горел постигнуть их начало;

Столь острый пыл вовек меня не жег.

 

85 Та, что во мне, как я в себе, читала, —

Чтоб мне в моем смятении — помочь,

Скорей, чем я спросил, уста разъяла

 

88 И начала: «Ты должен превозмочь

Неверный домысл; то, что непонятно,

Ты понял бы, его отбросив прочь.

 

91 Не на земле ты, как считал превратно,

Но молния, покинув свой предел,

Не мчится так, как ты к нему обратно».[1202]

 

94 Покров сомненья с дум моих слетел,

Снят сквозь улыбку речью небольшою,

Но тут другой на них отяготел,

 

97 И я сказал: «Я вновь пришел к покою

От удивленья; но дивлюсь опять,

Как я всхожу столь легкою средою».

 

100 Она, умея вздохом сострадать,

Ко мне склонила взор неизреченный,

Как на дитя в бреду — взирает мать,

 

103 И начала: «Все в мире неизменный

Связует строй; своим обличьем он

Подобье бога придает вселенной.

 

106 Для высших тварей в нем отображен

След вечной Силы, крайней той вершины,

Которой служит сказанный закон.

 

109 И этот строй объемлет, всеединый,

Все естества, что по своим судьбам! —

Вблизи или вдали от их причины.

 

112 Они плывут к различным берегам

Великим морем бытия, стремимы

Своим позывом, что ведет их сам.

 

115 Он пламя мчит к луне, неудержимый;

Он в смертном сердце[1203] возбуждает кровь;

Он землю вяжет в ком неразделимый.

 

118 Лук этот[1204] вечно мечет, вновь и вновь,

Не только неразумные творенья,

Но те, в ком есть и разум и любовь.

 

121 Свет устроительного провиденья

Покоит твердь, объемлющую ту,

Что всех поспешней быстротой вращенья.

 

124 Туда, в завещанную высоту,

Нас эта сила тетивы помчала,

Лишь радостную ведая мету.

 

127 И все ж, как образ отвечает мало

Подчас тому, что мастер ждал найти,

Затем что вещество на отклик вяло, —

 

130 Так точно тварь от этого пути

Порой отходит, властью обладая,

Хоть дан толчок, стремленье отвести;

 

133 И как огонь, из тучи упадая,

Стремится вниз,[1205] так может первый взлет

Пригнуть обратно суета земная.

 

136 Дивись не больше, — это взяв в расчет, —

Тому, что всходишь, чем стремнине водной,

Когда она с вершины вниз течет.

 

139 То было б диво, если бы, свободный

От всех помех, ты оставался там,

Как сникший к почве пламень благородный».

 

142 И вновь лицо подъяла к небесам.

 

 

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

 

1 О вы, которые в челне зыбучем,

Желая слушать, плыли по волнам

Вослед за кораблем моим певучим,

 

4 Поворотите к вашим берегам!

Не доверяйтесь водному простору!

Как бы, отстав, не потеряться вам!

 

7 Здесь не бывал никто по эту пору:

Минерва веет, правит Аполлон,

Медведиц — Музы указуют взору,

 

10 А вы, немногие, что испокон

Мысль к ангельскому хлебу обращали,

Хоть кто им здесь живет — не утолен,

 

13 Вам можно смело сквозь морские дали

Свой струг вести там, где мой след вскипел,

Доколе воды ровными не стали.

 

16 Тех, кто в Колхиду путь преодолел,

Не столь большое ждало удивленье,

Когда Ясон предстал как земледел.[1206]

 

19 Врожденное и вечное томленье

По божьем царстве мчало наш полет,

Почти столь быстрый, как небес вращенье.

 

22 Взор Беатриче не сходил с высот,

Мой взор — с нее. Скорей, чем с самострела

Вонзится, мчится и сорвется дрот,

 

25 Я долетел до чудного предела,

Привлекшего глаза и разум мой;

И та, что прямо в мысль мою глядела, —

 

28 Сияя радостью и красотой:

«Прославь душой того, — проговорила, —

Кто дал нам слиться с первою звездой».[1207]

 

31 Казалось мне — нас облаком накрыло,

Прозрачным, гладким, крепким и густым,

Как адамант, что солнце поразило.

 

34 И этот жемчуг, вечно нерушим,

Нас внутрь воспринял, как вода — луч света,

Не поступаясь веществом своим.

 

37 Коль я был телом, и тогда, — хоть это

Постичь нельзя, — объем вошел в объем,

Что должно быть, раз тело в тело вдето,

 

40 То жажда в нас должна вспылать огнем

Увидеть Сущность, где непостижимо

Природа наша слита с божеством.

 

43 Там то, во что мы верим, станет зримо,

Самопонятно без иных мерил;

Так — первоистина неоспорима.

 

46 Я молвил: «Госпожа, всей мерой сил

Благодарю того, кто благодатно

Меня от смертных стран отъединил.

 

49 Но что, скажите, означают пятна

На этом теле, вид которых нам

О Каине[1208] дает твердить превратно?»

 

52 Тогда она с улыбкой: «Если там

Сужденья смертных ложны, — мне сказала, —

Где не прибегнуть к чувственным ключам,

 

55 Взирай на это, отстраняя жало

Стрел удивленья, раз и чувствам вслед,

Как видишь, разум воспаряет вяло.

 

58 А сам ты мыслишь как?» И я в ответ:

«Я вижу этой разности причину

В том, скважен ли, иль плотен сам предмет».[1209]

 

61 Она же мне: «Как мысль твоя в пучину

Неистинного канет, сам взгляни,

Когда мой довод я навстречу двину.

 

64 Восьмая твердь[1210] являет вам огни,

И многолики, при числе несчетном,

Количеством и качеством они.[1211]

 

67 Будь здесь причина в скважном или плотном,

То свойство[1212] было бы у всех одно,

Делясь неравно в сонме быстролетном.

 

70 Различье свойств различьем рождено

Существенных начал,[1213] а по ответу,

Что ты даешь, начало всех равно.

 

73 И сверх того, будь сумрачному цвету

Причиной скважность, то или насквозь

Неплотное пронзало бы планету,

 

76 Или, как в теле рядом ужилось

Худое с толстым, так и тут примерно

Листы бы ей перемежать пришлось.[1214]

 

79 О первом[1215] бы гласили достоверно

Затменья солнца: свет сквозил бы здесь,

Как через все, что скважно и пещерно.

 

82 Так не бывает. Вслед за этим взвесь

Со мной второе;[1216] и его сметая,

Я домысл твой опровергаю весь.

 

85 Коль скоро эта скважность — не сквозная,

То есть предел, откуда вглубь лежит

Ее противность, дальше не пуская.

 

88 Отсюда чуждый луч назад бежит,

Как цвет, отосланный обратно в око

Стеклом, когда за ним свинец укрыт.

 

91 Ты скажешь мне, что луч, войдя глубоко,

Здесь кажется темнее, чем вокруг,

Затем что отразился издалека.

 

94 Чтоб этот довод рухнул так же вдруг,

Тебе бы опыт сделать не мешало;

Ведь он для вас — источник всех наук.

 

97 Возьми три зеркала, и два сначала

Равно отставь, а третье вдаль попять,

Чтобы твой взгляд оно меж них встречало.

 

100 К ним обратясь, свет за спиной приладь,

Чтоб он все три зажег, как строй светилен,

И ото всех шел на тебя опять.

 

103 Хоть по количеству не столь обилен

Далекий блеск, он яркостью своей

Другим, как ты увидишь, равносилен.

 

106 Теперь, как под ударами лучей

Основа снега зрится обнаженной

От холода и цвета прежних дней,

 

109 Таков и ты, и мысли обновленной

Я свет хочу пролить такой живой,

Что он в глазах дрожит, воспламененный.

 

112 Под небом, где божественный покой,

Кружится тело некое, чья сила

Все то, что в нем, наполнила собой.[1217]

 

115 Твердь вслед за ним,[1218] где столькие светила,

Ее распределяет естествам,[1219]

Которые, не слив с собой, вместила.

 

118 Так поступает к остальным кругам

Премного свойств, которые они же

Приспособляют к целям и корням.[1220]

 

121 Строй членов мира, как, всмотревшись ближе,

Увидел ты, уступами идет

И, сверху взяв, потом вручает ниже.



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2020-07-11 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: