Хорошо обставленный следовательский кабинет начальника Особого отдела МВД на Лубянке. Северцев сидит за письменным столом, ищет что-то в бумагах.




СЕВЕРЦЕВ: Ччорт!… да где же она?… Ага… (быстро просматривает какую-то бумагу; снимает трубку одного из телефонов) . Министра, пожалуйста… Нет, по третьему проводу… Алло! Министра, пожалуйста… Начальник особого отдела, полковник Северцев… Спасибо… Здравствуйте, товарищ министр. Да… Согласно вашему распоряжению, докладываю о ходе дела № 17-14. Прага: «Арестованный Юджин Смит по-прежнему требует предъявления обвинения. Идет подготовка свидетелей.»… Мой доклад: по всем данным, операция по изъятию чертежа из конструкторского бюро прошла нормально. Обвиняемый Климов будет допрошен сегодня. Свидетели Понамарчук и Голикова подготовлены. Свидетель генерал-майор Широков вызван сегодня по индексу 65. Свидетельница Наталья Широкова вызвана по тому же индексу. (пауза) . Да… Ага… Есть, товарищ министр… До свиданья… (кладет трубку) . Очень хорошо… Очень хорошо (на столе вспыхивает красная лампочка) . Войдите!

РАСШИВИН (входит) :, Товарищ полковник, свидетель генерал-майор Широков по делу 17-14 прибыл.

СЕВЕРЦЕВ: Хорошо (в телефон) . Дайте зал… Зимин… Говорит Северцев. Зимин, подымите генерал- майора Широкова вторым лифтом. Помните — абсолютная корректность (кладет трубку) . Дело-то как будто хорошо оборачивается, майор.

РАСШИВИН: Так и должно быть…

СЕВЕРЦЕВ: Сейчас говорил с министром. Джентльмены подняли такой шум и в печати и по радио в связи с арестом Смита — хоть святых выноси.

РАСШИВИН: А не перейдет этот шум, некоторым образом, в ультиматум?

СЕВЕРЦЕВ: Да будет вам! Чтобы раскачать общественное мнение демократов и вызвать их на ультиматум, нужен не арест Смита, а атомная бомба на Вашингтон. Проглотили они и берлинскую блокаду, и кардинала Минценти, и сбитый самолет над Балтикой, проглотят и Смита…

РАСШИВИН: А глупы они все-таки, полковник.

СЕВЕРЦЕВ: Не в этом дело. Демократия — отжившая форма государственной системы. Слишком тяжеловесная для нашей эпохи… Эх, не готовы мы еще, майор, к «последнему и решительному». Нам бы десяточка два водородных бомб — мы бы без всяких ультиматумов в одну бы ночь оставили от Америки лишь географическое понятие. А потом — предъявляй нам ультиматум.

РАСШИВИН: Значит, джентльмены заныли по всему миру об аресте-то.

СЕВЕРЦЕВ: Отчаяннейшим образом. Что ж: наше дело, как говорится, правое. Их подзащитный оказался шпионом, а со шпионами и они не церемонятся. Вспомните дело Губичева… Так с «пересадкой» чертежа всё обошлось благополучно?

РАСШИВИН: Идеально (пауза) . Да-а, Климов попал в историю…

СЕВЕРЦЕВ: По совести говоря, майор, мне его жалко. Но уж больно удобен он — лучшего не найдешь. А когда творятся большие дела — с судьбой единиц считаться не приходится.

РАСШИВИН: Да и парень-то он шаткий. Пребывание в Америке кое в чем пошатнуло его. Сами знаете. Такие со временем, если попадают в заграничную командировку — тягу дают. А мы — отвечай за них… Нет, а старик-то!

СЕВЕРЦЕВ: Кто, Широков?

РАСШИВИН: Да.

СЕВЕРЦЕВ: Контрик. Об этом мы знаем. Но ведь что поделаешь — крупнейший и единственный специалист… Со временем, конечно, придется изолировать, а пока…

РАСШИВИН (вспыхивает красная лампочка) : Сигнал!

СЕВЕРЦЕВ: Встретьте, майор.

РАСШИВИН (открывает дверь) : Пожалуйста, товарищ генерал-майор. (входит Широков. Расшивин пропускает его и кому-то в коридор) : Благодарю вас.

СЕВЕРЦЕВ (встает и протягивает руку Широкову) : Здравствуйте, генерал.

ШИРОКОВ (делает вид, что не замечает руки) : Я бы хотел знать…

СЕВЕРЦЕВ: Садитесь, пожалуйста.

ШИРОКОВ (садится) : Я бы хотел знать…

СЕВЕРЦЕВ: Сейчас всё объясню, генерал. Нам очень прискорбно, что мы вас побеспокоили, но, поверьте, лишь крайняя необходимость заставила нас… Дело очень важное и несколько щепетильное, что… папиросу?

ШИРОКОВ: Благодарю. У меня свои…

СЕВЕРЦЕВ: Простите, тут одна маленькая формальность (протягивает перо и бумагу) . Подписка о неразглашении. Будьте любезны (Широков, не читая, подписывает) . Благодарю вас… (меняя тон) Вы знакомы с Евгением Климовым?

ШИРОКОВ: Да, знаком.

СЕВЕРЦЕВ: Он — жених вашей дочери?

ШИРОКОВ: Да.

СЕВЕРЦЕВ: Еще раз сожалею, что накануне свадьбы…

ШИРОКОВ: Вы ошибаетесь. Свадьба была отложена на неопределенное время. У меня убили сына в Корее.

СЕВЕРЦЕВ: Ах, вот как!

ШИРОКОВ: Да ведь и вы это знаете. Не понимаю, зачем притворяться.

СЕВЕРЦЕВ: Сожалею, генерал, сожалею… Евгений Климов обвиняется в шпионаже. Он выполнял задания арестованного в Праге американского шпиона Юджина Смита…

ШИРОКОВ: Я догадывался.

СЕВЕРЦЕВ: Ах, вот как! Это очень, очень важно, генерал.

ШИРОКОВ: Наоборот, полковник, это совершенно неважно.

СЕВЕРЦЕВ: То есть как это — неважно?

ШИРОКОВ: Да так, очень просто. В чем же еще можно обвинить честного, но не угодного вам человека, побывавшего заграницей? Конечно в шпионаже.

СЕВЕРЦЕВ: Товарищ Широков, чтобы нам не поссориться — убедительно прошу вас помнить о том, где вы находитесь…

ШИРОКОВ: Ну кто ж Лубянки не знает! Вы как — собираетесь меня арестовать теперь или позже?

СЕВЕРЦЕВ: Никто вас не собирается арестовывать. Но вы, как член партии, должны помочь нам разоблачить представителя иностранной разведки.

ШИРОКОВ: Ну, какой я партиец… (пауза) .

СЕВЕРЦЕВ: Ах, вот как!…

ШИРОКОВ: В самом деле, какой я член партии…

СЕВЕРЦЕВ: Впрочем, вы правы. Ведь о ваших настроениях мы давно осведомлены. Хотите убедиться? (где-то под столом включает аппарат со звукозаписью) .

ГОЛОС ШИРОКОВА: … Неужели они думают, что от того, что насильно засунули мне красную книжку в карман, что нацепили генеральскую форму, что задарили орденами, — неужели они думают, что от этого я буду молчать, когда они делают подлости?…

ГОЛОС АЛЕКСАНДРЫ СЕРГЕЕВНЫ: Федя, тише, пожалуйста… Ведь и у стен есть уши.

ГОЛОС ШИРОКОВА: Да пошли они к чорту! И плевать мне на все их МГБ, МВД, НКВД… До меня…

СЕВЕРЦЕВ: Достаточно? Как видите, ваша супруга не ошиблась: в наше время и у стен есть уши. (Широков молчит; он как бы застыл) . Почему вы молчите? Достаточно, я говорю?

ШИРОКОВ: Значит, и дом мой — не мой дом. Вот вы говорите — Смит шпион, а по-моему — вы, полковник.

СЕВЕРЦЕВ: По долгу службы, генерал. По долгу службы… И не думайте, пожалуйста, что вы незаменимы. Незаменимых у нас в стране нет.

ШИРОКОВ: Я этого и не думаю. Наоборот, я подал заявление об уходе с завода по состоянию здоровья, но вы же не отпускаете.

СЕВЕРЦЕВ: Не беспокойтесь, когда найдем нужным — отпустим. Так вы не верите в то, что Климов шпион?

ШИРОКОВ: Нет.

СЕВЕРЦЕВ: (показывает чертеж) : Чей это чертеж?

ШИРОКОВ (слегка удивлен) : Мой… Модель 45…

СЕВЕРЦЕВ: Как он попал в квартиру Климова? (пауза) . Я вас спрашиваю, как он попал в квартиру Климова?

ШИРОКОВ: Понятия не имею. Чертеж хранился в конструкторском бюро завода.

СЕВЕРЦЕВ: Однако, он найден у Климова при обыске, в присутствии понятых — служащих гостиницы… Конечно, мы понимаем: вы тут не при чем. Но, видимо, он использовал вас, завязал кое-какие знакомства на заводе…

ШИРОКОВ: Он никогда не был на заводе и никаких знакомств у него там не было.

СЕВЕРЦЕВ: Но не дочь же ваша передала ему этот чертеж.

ШИРОКОВ: Оставьте в покое мою дочь.

СЕВЕРЦЕВ: Но кто же мог?…

ШИРОКОВ: Оставьте в покое мою дочь.

СЕВЕРЦЕВ: Но ведь не святым же духом перелетел чертеж.

ШИРОКОВ: Не знаю. Ничего не знаю.

СЕВЕРЦЕВ: Где вы познакомились с Климовым?

ШИРОКОВ: Вам это известно. Я был в технической командировке. В 45 году. В Вашингтоне. В нашем посольстве.

СЕВЕРЦЕВ: Да ведь мы кое-что знаем о вашем пребывании в Америке. Вы ведь не очень, мягко выражаясь, лояльны к советской власти.

ШИРОКОВ: Слушайте, полковник: ведь я вижу, куда вы клоните. Но дело вот в чем. Мои, быть может, не совсем лояльные, как вы говорите, настроения еще не могут служить поводом к тому, чтобы делать из меня пособника шпионов, вредителей и т. д. Что греха таить — таких, как я, — миллионы, с «настроениями-то»… Но ведь мы честно, а, бывает, и героически работаем — уж такая у нас сложная, противоречивая психология, у людей с «настроениями- то»… Не поручусь, что и у вас их нет, а ведь вы — вона на каком ответственном посту… Давайте-ка на откровенность! Ведь если в вашей квартире установить микрофон…

СЕВЕРЦЕВ: Генерал…

ШИРОКОВ: Да будет вам!… Не поручусь я, что нет их и у товарища… майора. Как, майор, а?

РАСШИВИН: Полковник, я прошу оградить меня от грубостей свидетеля.

СЕВЕРЦЕВ: Товарищ Широков, будьте любезны отвечать только на вопросы.

ШИРОКОВ (вставая) : Не поручусь я, что нет их, скажем, и у товарища Молотова. Но это еще не значит, что Вячеслав Михайлович шпион.

СЕВЕРЦЕВ (тоже встает) : Генерал…

ШИРОКОВ: И я — не шпион и не вредитель. Я честно, уже много лет, строю нашей стране танки. Дочь моя — отличница-студентка. Моего сына, героя Советского Союза, сбили американские истребители… А вы — эх, вы! — устанавливаете в моем доме микрофоны, подслушиваете… Кому это надо!… (устало садится) .

СЕВЕРЦЕВ (тоже садится) : Я понимаю ваше раздражение, генерал, и, повторяю, сожалею, очень сожалею. (пауза) . Вот что еще, Федор Федорович: меня очень беспокоит тот факт, что вас третий день нет на заводе.

ШИРОКОВ: Я болен.

СЕВЕРЦЕВ: Я — другого мнения. Я полагаю, что ваши семейные дела не дают вам права саботировать производства… Кстати, почему 45-я модель не преодолела бетонного барьера?

ШИРОКОВ: Кто главный конструктор: вы или я?

СЕВЕРЦЕВ: Вы… Я — контроль, в некотором роде.

ШИРОКОВ: Есть технический контроль.

СЕВЕРЦЕВ: И я контроль, Федор Федорович, и я контроль. Зачем вы утяжелили переднюю часть танка?

ШИРОКОВ: Чтобы ноги водителю не калечило на минах.

СЕВЕРЦЕВ: Но танк перестал брать намеченный барьер.

ШИРОКОВ: Позвольте мне уйти… Мы с вами вряд ли поймем друг друга.

СЕВЕРЦЕВ (садится) : Одну минуту. Вы иногда работали дома. Климов бывал в вашем кабинете?

ШИРОКОВ: Дома я работал только над некоторыми деталями. Никаких секретных материалов я никогда не приносил с завода на дом.

СЕВЕРЦЕВ: Скажите, ваша дочь…

ШИРОКОВ (гневно) : Я же просил оставить в покое мою дочь… И вообще — я вынужден буду, полковник, доложить на осеннем кремлевском совещании товарищу Молотову о том, что…

СЕВЕРЦЕВ: Вы не приглашены на это совещание, генерал.

ШИРОКОВ: Кто сказал?

СЕВЕРЦЕВ: Я, Федор Федорович, сказал.

ШИРОКОВ: Значит, на вас управы нет?

СЕВЕРЦЕВ: Нет, Федор Федорович, нет…

ШИРОКОВ: Слушайте, как вас там… Я не хочу знать ваших подлых замыслов. У меня был дом — полная чаша… Я вижу, как благодаря вам разваливается, гибнет моя семья… Как безжалостно втаптывается в грязь самое дорогое, годами выношенное в сердце… У меня убили сына в бессмысленной, вами — слышите! — вами затеянной войне! У меня искалечили другого сына в другой войне, в танке моей конструкции. Теперь подло, провокаторски — ведь я вас вижу насквозь! — вы хотите погубить любимого человека моей дочери… И, вероятно, погубите, как погубили уже не одну жизнь… Раздавлены миллионы жизней. Ради чего все это? Ведь не ради же идеи о всеобщем счастье, а лишь ради абсолютной, неограниченной власти, которой вы добиваетесь с маниакальным упорством. И ради этой ничтожной цели я строю вам танки, которые десятками тысяч вместе с атомными бомбами обрушатся однажды на человечество и задушат его… Довольно! Я не хочу больше!… Довольно… я не хочу…

(Пауза)

СЕВЕРЦЕВ (тихо, спокойно) : И вы носите партийный билет?…

ШИРОКОВ: Возьмите его, возьмите его…(достает партийный билет и кладет па стол) Как говорит Карамазов, «почтительнейше возвращаю» (пауза) .

СЕВЕРЦЕВ (встает, подходит к Широкову и кладет ему партийный билет в карман кителя) : Дорогой товарищ, ты устал. Нервы твои расстроены. Тебе, в самом деле, надо отдохнуть. Вот последнюю модель закончите — и отправляйтесь-ка месяца на три в санаторий. В самый лучший отправим вас.

ШИРОКОВ: Позвольте мне уйти.

СЕВЕРЦЕВ: Майор, протокол, пожалуйста (Широкову) . Подпишите вот здесь. (Широков, не читая, подписывает) . Относительно дочери можете быть спокойны. Она — тоже жертва, и мы это понимаем. Но встретиться нам с нею придется. К сожалению, этого избежать нельзя. Всего доброго.

(Расшивин и Широков уходят)

Ну и старикашка!… (в телефон) Особый корпус, пожалуйста… Спасибо… Северцев у телефона. Приведите ко мне арестованного Климова (кладет трубку. Вспыхивает лампочка) . Войдите!

РАСШИВИН (входит) : Ишь, разбушевался генерал-то наш! Попался бы он мне в 37-м году, я бы из него котлетку сделал.

СЕВЕРЦЕВ: Санаторий-то я ему устрою, конечно… лет на 25. Пусть только работу закончит… Ну, с Климовым у нас, собственно говоря, одни формальности. Режим соблюдается точно?

РАСШИВИН: Да. Два последние дня я не давал ему пить.

СЕВЕРЦЕВ: Очень напуган?

РАСШИВИН: Нет, представьте, хорохорится… Сигнал!

СЕВЕРЦЕВ: Допрос пойдет тем порядком как был запланирован. Возьмем перекрестным… Войдите. (входит Климов в сопровождении конвоира. Северцев конвоиру) . Вы свободны.

КОНВОИР: Есть! (уходит, некоторое время Северцев и Расшивин занимаются своими делами, не обращая внимания на арестованного. Климов молча стоит) .

КЛИМОВ: Товарищ полковник, я прошу объяснить…

СЕВЕРЦЕВ: Я вам не товарищ… Садитесь (Климов садится) . Гражданин Климов…

КЛИМОВ: Дайте мне, пожалуйста, воды… Мне два дня не давали пить…

СЕВЕРЦЕВ (с деланным удивлением) : Что вы говорите? Что за безобразие! Майор, почему арестованному не давали воды?

РАСШИВИН: Понятия не имею. Тут какое-то недоразумение.

СЕВЕРЦЕВ: Распорядитесь, пожалуйста (Майор выходит в коридор и быстро возвращается) . Гражданин Климов, вам предъявляется обвинение (подает бумагу) . Прочтите и распишитесь…

КЛИМОВ (читает) : «… предъявлено обвинение по статье 58, пункт 6 Уголовного Кодекса РСФСР». Что это значит?

СЕВЕРЦЕВ: Шпионаж. Да ведь вы, впрочем, знаете…

КЛИМОВ: Что за вздор!

СЕВЕРЦЕВ: Вы — американский шпион.

КЛИМОВ: Вы с ума сошли, товарищ…

СЕВЕРЦЕВ: Я вам, кажется, раз уже запретил называть меня «товарищем».

РАСШИВИН: Брянский волк вам товарищ, а не мы…

СЕВЕРЦЕВ: Повторяю, вы — шпион.

КЛИМОВ: Это не так просто доказать… И вообще: почему до предъявления обвинения меня вот уже десять дней содержат в камере, как собаку. Что это значит?

СЕВЕРЦЕВ: Читайте дальше и распишитесь.

КЛИМОВ (дочитывает документ и возвращает Северцеву) : Я никаких бумаг не подписываю и не собираюсь подписывать. Все, что здесь написано — ложь!

СЕВЕРЦЕВ: Так ведь это только формальность — предъявлено обвинение и больше ничего. Вот видите, как вы неумно себя ведете с самого начала. Поймите, я хочу вам искренне помочь в вашем тяжелом положении, а вы… > (вспыхивает лампочка) . Войдите! (входит конвоир с бутылкой нарзана) . Впрочем, если не хотите подписывать — пожалуйста… Конвой, распишитесь, пожалуйста, за гражданина Климова в том, что ему предъявлено обвинение.

КОНВОИР: Есть (подписывает) .

СЕВЕРЦЕВ: Можете идти.

КОНВОИР: Есть. (уходит) .

СЕВЕРЦЕВ: Итак…

КЛИМОВ: Дайте пить…

СЕВЕРЦЕВ: Одну минутку, Евгений Осипович. Напиться вы всегда успеете. Но если дело у нас пойдет так, как вы начали, то есть, если вы будете отказываться от ответов и подписей, то — боюсь — что вам долго еще не придется ни попить, ни поесть…

КЛИМОВ: Это что же — пытка, принуждение?

СЕВЕРЦЕВ: Ну, вы уж сразу и — пытка… Просто я хочу, чтобы вы раз и навсегда поняли, наконец, что дело, в которое вы так нелепо попали — не шуточное. Потрудитесь отвечать на вопросы, и чем скорее мы придем к обоюдному пониманию и согласию, — тем будет лучше. Где вы родились?

КЛИМОВ: Дайте, пожалуйста, глоток нарзана…

СЕВЕРЦЕВ: Потом. Где вы родились?

КЛИМОВ: В Москве.

РАСШИВИН: Где учились и что окончили?

КЛИМОВ: Школу-десятилетку № 213 и Институт иностранных языков.

СЕВЕРЦЕВ: Кем был ваш отец?

КЛИМОВ: Рабочий-электромонтер.

РАСШИВИН: Мать?

КЛИМОВ: Домашняя хозяйка.

СЕВЕРЦЕВ: Когда вступили в комсомол?

КЛИМОВ: В седьмом классе школы.

РАСШИВИН: Когда стали кандидатом ВКП(б)?

КЛИМОВ: В 1950 году, в Вашингтоне.

СЕВЕРЦЕВ: Кем и когда вы были командированы в Соединенные Штаты?

КЛИМОВ: Министерством Иностранных Дел в 1945 году.

РАСШИВИН: Где познакомились с американцем Юджином Смитом?

КЛИМОВ: На выставке нового искусства в Нью-Йорке.

СЕВЕРЦЕВ: Когда?

КЛИМОВ: В 1947 году.

РАСШИВИН: Какую школу разведки окончил Смит?

КЛИМОВ: Не знаю.

СЕВЕРЦЕВ: Лжете! Каким образом он завербовал вас в американскую разведку?

КЛИМОВ: Я не шпион и ни в каких разведках не состою. И вы это знаете.

РАСШИВИН (подходит вплотную) : Вы — предатель!

КЛИМОВ: Нет! Вы не имеете права…

СЕВЕРЦЕВ: Вы — предатель! Вы продались американцам. Какое задание вы получили от Смита в Праге?

КЛИМОВ: Никаких заданий я не получал. Мы случайно встретились с ним на аэродроме. Я летел домой, в Москву, а он…

СЕВЕРЦЕВ: Это нас не интересует. Мы знаем, что вы не в Конотоп, а в Москву летели. Отвечайте на мой вопрос: какое задание он вам поручил?

РАСШИВИН: Ну-ка!

КЛИМОВ: Да никакого. Что за вздор! Послушайте, полковник, дайте же, наконец, стакан воды… У меня голова кружится.

СЕВЕРЦЕВ: Внесите сперва ясность в ваши ответы. Когда вы познакомились со Смитом?

КЛИМОВ: В сорок… нет… в сорок восьмом.

СЕВЕРЦЕВ: Вы же раньше говорили, что в сорок седьмом… Заврались ?

КЛИМОВ: Вы меня сбить хотите?… Зачем вам это надо?

СЕВЕРЦЕВ: Чтобы выяснить правду и заставить вас сознаться. Ведь вам же лучше будет (меняет тон). Эх, Евгений Осипович, попали вы в грязную историю и, право, сознайтесь — это облегчит и вашу совесть, и вашу судьбу. Кроме того, вы сделаете нам неоценимую услугу в деле разоблачения Смита и тем самым послужите родине, перед которой вы так виноваты…

КЛИМОВ: Я перед родиной ни в чем не виноват…

(Пауза)

СЕВЕРЦЕВ: Испытываете в чем-либо нужду? Кстати, как вас содержат в камере?

КЛИМОВ: Дайте пить!

СЕВЕРЦЕВ: Минутку… Что еще?

КЛИМОВ: Я не могу спать при ярком свете.

СЕВЕРЦЕВ: Такой порядок. Помочь не могу.

КЛИМОВ: Зачем у меня отобрали ремень с брюк?

СЕВЕРЦЕВ: Чтобы вы не повесились… Дальше?

КЛИМОВ: Зачем отрезали пряжки с куртки?

СЕВЕРЦЕВ: Чтоб вы не зарезались. Их можно отточить на подоконнике и легко перерезать себе вены. А вы еще нужны нам для следствия.

КЛИМОВ: Почему мне не дают папирос?

СЕВЕРЦЕВ (с деланным удивлением) : Да что вы! Я не знал. Пожалуйста. (протягивает пачку) А знаете, Евгений Осипович, давайте-ка мы с вами по душам, по-хорошему… Вот вам вода (наливает четверть стакана. Климов пьет) .

КЛИМОВ: Еще, пожалуйста…

СЕВЕРЦЕВ: Я бы не советовал, Евгений Осипович, сразу много пить — это вредно. Немного погодя я вам дам еще. Значит, по душам? Смит — подлец, а вы, я вижу, человек хороший, и, ей-Богу, мне вас искренне, искренне жаль. Поверьте!

КЛИМОВ: Полковник, если так… то объясните мне, пожалуйста, смысл всей этой затеи. Ведь вы прекрасно знаете, что я ни в чем не виноват… Я не знаю — быть может, какой-нибудь нелепый донос… Я так же, как и миллионы других, честно работал для родины… Меня взрастил комсомол…

СЕВЕРЦЕВ: Ну, да ведь мыслишки-то у вас кощунственные всегда были, Евгений Осипович. Уж это вы оставьте… Как говорит ваша бывшая невеста, «критическое отношение»… Ведь было оно и у вас, это «критическое отношение» к делам-то нашим? а?

КЛИМОВ: При чем тут моя невеста? Хоть ее-то вы не трогайте, не впутывайте.

СЕВЕРЦЕВ: Да так, к слову пришлось… Кстати, в Вашингтоне вам два раза предлагали помочь нам в какой-то разведывательной работе. Вы — уклонялись, и довольно тонко и ловко. Почему? — если вы преданный родине человек.

КЛИМОВ: Уезжая в Америку, я дал только одну подписку: о неразглашении и сохранении всех государственных тайн. Никакого обещания помогать разведке я не давал, да в то время с меня этого и не спрашивали… А в Вашингтоне… да, я отказался, потому что…

СЕВЕРЦЕВ: И приняли предложение американской разведки (делает знак Расшивину, и сразу начинается снова бешеная атака) . Вот секретный чертеж тяжелого танка, который вы украли по заданию Смита и который найден у вас при обыске.

КЛИМОВ: Я ничего не знал о существовании этого чертежа.

РАСШИВИН: С помощью кого вы его украли?

КЛИМОВ: Я не крал…

СЕВЕРЦЕВ: Когда вы познакомились с семьей Широкова?

КЛИМОВ: В июне…

РАСШИВИН: Кто вас привел в дом к нему?

КЛИМОВ: Не помню…

СЕВЕРЦЕВ: Вспомните-ка!

КЛИМОВ: Не помню… Сам пришел…

РАСШИВИН- (вырывает у него папиросу из губ и отбрасывает) : Не смейте курить, когда вас допрашивают…

КЛИМОВ: Майор, я не люблю, когда мне грубят… Я могу потерять терпение…

РАСШИВИН (тычет ему револьвер под подбородок) :Встать!… Слушайте, вы… Стоять, я говорю!

СЕВЕРЦЕВ: Терпением вы запаситесь лет на десять, это — в лучшем случае. И вот что я вам посоветую: держитесь скромнее. Не забывайте, что характер вашего преступления дает нам право сделать с вами все, что мы захотим… Ну, садитесь пока…

КЛИМОВ (тихо) : И после всего этого мы заявляем на весь мир, что наша страна самая демократическая.

СЕВЕРЦЕВ (смеясь) : Майор, послушайте-ка: Валаамова ослица заговорила…

РАСШИВИН: А еще прикидывался… Дайте, я его!…

СЕВЕРЦЕВ: Подождите. Так кто же все-таки вас привел в дом к конструктору Широкову?

КЛИМОВ: Отвечать на вопросы, касающиеся семьи Широковых, я не буду.

СЕВЕРЦЕВ: Пить хотите?

КЛИМОВ: Нет.

СЕВЕРЦЕВ: Как угодно. Почему вы не будете отвечать на вопросы, касающиеся семьи Широковых?

КЛИМОВ: Потому что это честная и порядочная семья.

СЕВЕРЦЕВ: Это не совсем так… Каких настроений Наталья Широкова?

КЛИМОВ: Не знаю.

СЕВЕРЦЕВ: Хотите ее повидать? Так… в порядке очной ставки.

КЛИМОВ: Она арестована?

СЕВЕРЦЕВ: Нет еще. Но ведь чертежик-то это она вам передала?

КЛИМОВ: Ложь. Наглая ложь!

СЕВЕРЦЕВ: Ишь, ишь… как его! Что — свадебка-то не удалась? И не удастся!… Слушайте, если вы не подпишете вашего сознания, то ведь мы и ее посадим. Только ваше сознание спасет ее.

КЛИМОВ: Ловко и подло…

СЕВЕРЦЕВ: Как угодно. Ну?… Ну же?

КЛИМОВ: Вы в самом деле это сделаете?

СЕВЕРЦЕВ: Конечно (подает пачку листов и перо). Вот тут написано ваше сознание… никто из Широковых не упоминается. Подпишите — и девушка спасена… Ну же! (Климов нерешительно берет перо и долго смотрит на него) . Ну же… Вот вода! Пейте! пейте!

КЛИМОВ: Нет! Не подпишу! (Отбрасывает перо. Северцев кивает Расшивину. Расшивин молча подходит и ловко выбивает ногой стул из-под Климова. Климов падает, больно стукнувшись головой об пол) .

РАСШИВИН: У-у, гад!

 

ЗАНАВЕС

 

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

 

 

КАРТИНА 4-я.

 

Обстановка первого действия. Осень. Поздний вечер. По саду шумит дождь, гудит ветер. Вера сидит на диване, что-то вяжет. Кузьмич за столом. Перед ним бумаги и деревянные счеты.

КУЗЬМИЧ (щелкает на счетах) : 23-75… 11-8… 1333… Итого 112.01… Копейку потерял… Начинай, Кузьмич сначала… 10-17…

ВЕРА: Вот… все пошло шиворот-навыворот у нас. И в Москву не переехали этот год. А уж октябрь…

КУЗЬМИЧ: Да-с, октябрь… 41-80… А потом будет ноябрь 17-14… А потом — декабрь… А в ноябре будет праздник… 8-63… И товарищ Сталин на трибуне будет стоять… 2-13… Под дождем. Небось, продрогнет — ну-ка постой целый день.

ВЕРА: Аполлон Кузьмич, отчего это у вас ноги разные?

КУЗЬМИЧ: Это не ноги, это ботинки разные. Один — тридцать девятый, другой — сорок третий… Бориса Федоровича… (щелкает косточками) . Сорок третий!… сорок третий!… Опять сбился… Начинай, Кузьмич, сначала. Данке шон, Верочка!

ВЕРА (прислушиваясь) : Дождь… ветер. У нас в деревне уже посиделки начались (тихо напевает) :

 

В низенькой светелке

Огонек горит,

Молодая пряха

Под окном сидит…

 

Аполлон Кузьмич, вы жили в деревне?

КУЗЬМИЧ: Нет. Я почетный, потомственный мещанин. Дед мой был пьяница, сапожник Чечкин. Нраву весьма крутого!… Заготпушнина…

ВЕРА: Какая пушнина?

КУЗЬМИЧ: Нет, это счет из Заготпушнины на 2.56. Однажды дед мой, сапожник Чечкин, едва не решил жизни дьякона Иконникова сапожной лапой… 11.89… за то, что дьякон в отсутствие деда моего весьма недвусмысленно посещал мою бабушку… 33.16…

ВЕРА: А ведь Елены-то Николаевны всё еще нет.

КУЗЬМИЧ: Не наше это дело, Верочка… Ты в колхоз-то этой зимой поедешь? Своих-то навестить?

ВЕРА: Не знаю… А Алеша день-деньской лежит сегодня. Всё думает, думает. Аполлон Кузьмич, отчего это женщины любить не умеют?

КУЗЬМИЧ: Как это? А вот посмотри на Наташу: Евгений Осипович в тюрьме, а она… Итого 11.99… Теперь двух копеек не хватает…

ВЕРА: Нет, не то… Почему одни умеют, а другие хвостом — туда-сюда?

КУЗЬМИЧ: Натуры такие. А чаще — люди впутываются.

ВЕРА: Как это?

КУЗЬМИЧ: Люди, Верочка, народ, в общем злобный. Им чужое горе видеть всегда приятнее, чем чужую радость. Разрушать люди любят. Знавал я одну преподлейшую старуху; умница, но жестокая — не приведи Господь. Сама про Христа говорит, а семью чужую, как червь, точит. На моих глазах развела людей и погубила.

ВЕРА: А что ж другие-то смотрели?

КУЗЬМИЧ: Другие? Другие радовались. Я ж тебе сказал, что чужое горе видеть приятно… Вот так, наверно, кто-нибудь и Леночке нашей нашептывает: «Брось его… брось его… на что тебе калека?»

ВЕРА: Да Алеша лучше их всех!

КУЗЬМИЧ: А разведут… Нет, отложу до завтра — совсем запутался. Трех рублей не хватает (собирает бумаги) . Разведут. Так уж заведено. Спокойной ночи, Верочка… Шла б и ты.

ВЕРА: Сейчас.

КУЗЬМИЧ: Гуд-бай. Данке шон (зевая уходит) .

ВЕРА (подходит к комнате Алеши, прислушивается): Не спит. Нет, не спит.

НАТАША (входит в пижаме) : Вера, что ты там?…

ВЕРА: Я… ничего. Показалось, что Алексей Федорович звал.

НАТАША (ищет что-то в буфете) :Ах, Верочка, всё-то я вижу, всё-то я понимаю, — но помочь ничем не могу. Ничем, Верочка… Слушай, ты не видела тут такого пузыречка с притертой пробкой? Маме плохо… Ах, вот он.

АЛЕША (входит) : Кто у меня Диккенса забрал? Ты, Наташка?

НАТАША: Я.

АЛЕША: Так верни назад!

НАТАША: Не ори. Маме плохо.

АЛЕША: Мне тоже плохо (садится) .

НАТАША: Так иди спать.

АЛЕША: Не хочу и не могу… Верни Диккенса.

НАТАША: Да отдам я тебе твоего Диккенса (уходит) .

АЛЕША: Верок, ты что вяжешь?

ВЕРА: Носки.

АЛЕША: Зачем?

ВЕРА: Чтоб носить.

АЛЕША: Хороша и без носков.

ВЕРА: Это я вам… К зиме.

АЛЕША: Ты мне лучше петлю свяжи. Умеешь петли вязать? (Пауза) . Твой колхоз как называется — «Красная борона»?

ВЕРА: Нет.

АЛЕША: Ну, «Красный хомут»? ВЕРА: Опять нет…

АЛЕША: Знаю: колхоз «Напрасный труд».

ВЕРА: Да нет же… (повеселев) . «Красный пахарь»!

АЛЕША: Ну, вот видишь — я чуть-чуть не угадал (туза) . У вас в колхозе в валенках ходят?

ВЕРА: Зимой — в валенках.

АЛЕША: Врешь. Летом — тоже.

ВЕРА: Нет, летом в валенках не ходят.

АЛЕША: Вообще не ходят, а в вашем колхозе ходят… И девки у вас замуж не девками выходят.

ВЕРА: Ну, уж это оставьте!…

АЛЕША: Чего там — оставьте! (идет к буфету, открывает дверцу) . А потом мужья бьют их смертным боем. И поделом!… (достает бутылку и перевертывает ее) . Кто выпил?

ВЕРА: Федор Федорович вылил вон.

АЛЕША: Тогда вот что: спустись в подвал и там за старой шиной, что в углу — найдешь. Да поскорей!

ВЕРА: Алексей Федорович, не надо… Меня ругать будут…

АЛЕША: Я тебе что сказал! Видишь — у меня нога… Не самому же мне идти (Вера угодит, Наташа входит) .

НАТАША: Вот твой Диккенс (подает книгу) . Ты чего на нее кричишь?

АЛЕША: Да ну ее к чорту!… Что с мамой?

НАТАША: Как всегда — сердце шалит.

АЛЕША: Отец дома?

НАТАША: Дома, там, у мамы (садится) . Дай папиросу.

АЛЕША: Куришь во-всю? На. Держи… (Закуривают) . «Голос Америки» слушала?

НАТАША: Да.

АЛЕША: Ну, что?

НАТАША: Еще два чехословацких видных коммуниста сбежали в Западную зону.

АЛЕША: А о Смите-то что?

НАТАША: Повторили утреннее сообщение. На второй протест советское правительство всё еще не ответило… А потом мы ничего не разобрали — начали глушить…

АЛЕША: Да, дело, видно, неважнецкое… Эх, придрались бы америкашки к случаю, да как двинули бы!

НАТАША: Нет, Алеша, не хочу я войны.

АЛЕША: А я хочу! Чтоб смели всё к чортовой бабушке! Ни людей, ни любвей, ни измен, ни доносов, ни допросов! — Хорошо!

НАТАША: Ух, как вспомню эти допросы! Вот, знаешь, наглость-то! А Северцев — просто патологический тип.

АЛЕША: А микрофонов в избе нет?

НАТАША: Нет. Я каждый день осматриваю. Да и новый шофер парень, по-моему, ничего…

АЛЕША (задумчиво) : А Елены опять нет… Двенадцатый час.

НАТАША: Ну, может быть, задержалась где…

АЛЕША: Ах, сестра! Хоть ты меня не обманывай и не утешай… (Пауза) . Была в тюрьме?

НАТАША: Да. Всё по-прежнему. Передачи принимают, но свиданья не дают.

АЛЕША: Укатают его лет на двадцать… Расстрелять-то, пожалуй, не расстреляют.

НАТАША: Ты думаешь — в лагерь?

АЛЕША: Наверно.

НАТАША: Что ж? Я его не брошу.

АЛЕША: Поедешь за ним?

НАТАША: Конечно. Поселюсь где-нибудь возле.

АЛЕША: Скажи на милость — какая декабристка нашлась! Мне бы такую жену.

НАТАША: А то — поступлю вольнонаемной служащей в самый лагерь.

АЛЕША: Не разрешат (пауза) Да… Мне бы такую жену (пауза) . Слушай, Наташа, идея! Если Женьку пошлют в лагерь, скажем — на Колыму, то надо ему удрать заграницу. Там — Аляска.

НАТАША: Чепуха! Разве удрать так просто? Чепуха.

АЛЕША: Ну, хорошо, Меня вот что интересует: допустим, что ему удалось бы удрать и добраться до Америки. Ведь тогда вы никогда… никогда больше не встретитесь… Вот как тут?

НАТАША: Знаешь, когда любишь, то самая большая, по-моему, радость — сознание, что любимому человеку хорошо… что он вне какой-либо опасности, независимо от того — рядом он с тобой или за тысячи верст. И если уж судьба решила так, что мы не можем быть вместе, больше того: Жене грозит многолетнее заключение, то побег заграницу — лучший исход. Родственников у него нет, наказывать некого… только — всё это мечты… мечты…

АЛЕША: Умница ты, Наташка, и сердце у тебя золотое. А вот с логикой-то у тебя того… На поверку-то она, пожалуй, выйдет бабьей. Например: вот я, скажем, сильно люблю Елену, и вот я сознаю, что сейчас ей очень хорошо с любовником… И что же: это самая большая для меня радость? Сознание-то это, что любимому человеку хорошо? Вот как тут по твоей-то бабьей теории?

НАТАША: Циник ты.

АЛЕША: Уж какой есть… Передай-ка мне гитару.

НАТАША: Поздно, Алеша.

АЛЕША: Я тихонько (берет гитару и тихо наигрывает) . Борю убили… Глупо…

НАТАША: Так мы и не знаем, как он погиб… Я уверена в одном, что погиб он героем.

АЛЕША: Отчаянная башка… Ах, Борька, Борька…

(Тихо начинает наигрывать песенку Широковых, запевает; Наташа поддерживает, и незаметно для себя они пропевают всю песню — звучит она не так, как в первом акте: бодро и уверенно, — а грустно, с налетом некоторой растерянности и трагизма).

(Пауза)

АЛЕША: Боже, сестра, как мне тяжело! Если б ты знала, как мне невыносимо тяжело…

НАТАША: Знаю, Алеша… Милый Алешка!(обнимает его) .

АЛЕША: А как светло, радостно начали мы нашу жизнь… И вот…

НАТАША: Я вчера ночью слышала, как отец плакал. Алеша, ведь он перед нами маску носит. Ему всех тяжелее. И ты не обижай его (отходит, наливает, из графина стакан воды) . Хочешь?

АЛЕША: Нет.

ШИРОКОВ (входит, в халате) : Эй, вы, голуби, а спать кто за вас будет?…

НАТАША: Что мама?

ШИРОКОВ: Спит (садится). Я вот что, огоньки, подумал: не пора ли нам в Москву перебираться? Дача — дачей, а надо и совесть знать. Восемнадцать верст, конечно, не расстояние, здесь тихо, спокойно, но не надо менять наших правил. Жить так, как мы всегда жили, несмотря ни на что… Начинается театральный сезон. Наташа, ты взяла абонемент в Большой?

НАТАША: Ах, до этого ли, папа?

ШИРОКОВ (чуть раздраженно) : Ведь я же просил! Взять, взять, как всегда! И на весь год! На всю семью! Я же просил!… Ничего не менять! Ничего нельзя менять!… (пауза) .И потом — Алексей, мне не нравится, что ты ничего не делаешь. Ну, перерисуй ты на штрих эти фото, что прислали из Академии Архитектуры! Ведь свинство — взял заказ…

АЛЕША: Отец, Елены опять нет дома. Первый раз я ее простил.

ШИРОКОВ: Я ничего не хочу знать. Нельзя менять нашей жизни! Поймите — нельзя, нельзя!

(Тухнет свет)

НАТАША: Опять потух. (Алеша и Широков чиркают спички) . Целый вечер дурит станция… Где свеча?

АЛЕША: Под носом у тебя, на столе (Наташа зажигает свечу, взяв горящую спичку из рук брата) .

ШИРОКОВ: Так вот: назначаю на завтра семейный совет. Спокойно обсудим все наши проблемы. А теперь — марш по кроватям! А с Еленой у меня будет отдельный, свой разговор…

АЛЕША: Я немного посижу. Вот у меня Диккенс…

ШИРОКОВ: Не засиживайся особенно-то… (уходит вместе с Наташей) .

ВЕРА (входит) : Свет потух… (из-под кофточки достает бутылку и кулечек, подает Алеше) . Вот.

АЛЕША: Спасибо, Верок. А это что?

ВЕРА: Огурчики соленые. Возьмите.

АЛЕША: Дай стакан.

ВЕРА: Не увидел бы Федор Федорович… Я так боюсь… Нате…

АЛЕША (наливает и пьет) : А ты что — ждала, когда они уйдут?

ВЕРА: Ага…

АЛЕША (хрустя огурцом, повеселев) : А ты без валенок? (Напевает) :

 

«Валенки, д-валенки…

Не подшиты, стареньки…»

 

Ты Елену Николаевну любишь?

ВЕРА: Раньше любила, а теперь — нет…

АЛЕША: Ну, и дура! А я вот и раньше любил, а теперь — еще пуще…

 

«Валенки, д-валенки…

Не подшиты, стареньки…»

 

Иди-ка ты дрыхнуть, Верка.

(Вера, еле сдерживается, чтобы не заплакать) . Ты чего? (Пауза) . Вера, подойди… Подойди, подойди… (Она подходит робко и нерешительно) . Ближе, ближе… (берет ее за шею и чуть толкает к себе. Она порывисто обнимает его и долго, пылко целует) . Ух, ты какая… жаркая. (отталкивает ее) Теперь пошла… Луком, брат-Верка, от тебя пахнет. (Вера стремглав убегает. Алеша, улыбаясь, покачивает головой) . Ну, и девчонка… Вот-те и «Красный пахарь»!

(Телефонный звонок; он не успел еще отзвонить, как Алеша срывает трубку).

АЛЕША (в телефон) : Да… Я… Лена, ты? Где ты?… Да, слушаю внимательно… Что? Постой, постой, Лена… Я ничего не понимаю… (долго вслушивается) . Лена, что ты делаешь!… Лена, подумай обо мне… Лена, Леночка… (пауза) . Бросила… бросила… (Забыв костыли, добирается до дивана, волоча ногу) Ушла… бросила… Что это? Что значит — «за вещами пришлю»? За какими вещами?… Нет, я тебя так не отдам… я тебя никому не отдам… Ты думаешь, если я калека, так меня можно… (добирается до буфета, встает на стул и шарит поверх буфета) . Ты думаешь, если я калека… (находит запыленный браунинг, сползает со стула и добирается до стола, где горит свеча, садится и, сдерживаясь, чтобы не закричать от боли, подтягивает ногу) . Если я калека… (тупо и пристально смотрит на браунинг) . Эх, старый мой боевой товарищ… Много раз ты меня выручал… Выручай в последний раз… (подымает браунинг, но вдруг падает лицом па стол, далеко отбрасывает руку с зажатым револьвером и плачет тяжелым мужским плачем. Бесшумно входит Широков, тихо, осторожно вынимает браунинг из рук Алеши, отбрасывает его на диван, сжимает ладонями голову сына и прижимается к ней щекой) .

ЗАНАВЕС

 

 

КАРТИНА 5-я

 





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!