Джон Стейнбек Путешествие с Чарли в поисках Америки 3 глава




ударят его ножом в подвздошную область, где. всего больнее? И пусть он

попробует сказать, что в насыщенное влажностью вечное флоридское лето его

живое воображение не подсовывает ему ликующей пестроты листьев, щипков

чистого морозного воздуха, запаха горящих сосновых поленьев и ласкового

кухонного тепла. Ибо кто оценит палитру красок, когда вокруг одна лишь

вечная зелень, и что хорошего в тепле, если холод не подчеркнет всей его

прелести?

Я ехал медленно, насколько это дозволяли сердитые дорожные законы и

дорожная практика. Только так и можно что-нибудь увидеть. Через каждые

несколько миль таблички указывали путникам на зоны отдыха в стороне от

магистрали - оборудованные властями штата участки, иной раз возле

какой-нибудь темноводной речушки. Там стоят покрашенные баки из-под

смазочного масла - для мусора, легкие обеденные столики прямо под открытым

небом, а кое-где увидишь и очаг и яму, где можно поджарить целую мясную

тушу. Время от времени я уводил своего Росинанта с шоссе и выпускал Чарли на

волю обнюхивать визитные карточки предыдущих посетителей здешних мест. Потом

кипятил кофе, удобно усаживался на ступеньку своего домика, сидел и смотрел,

смотрел на лес и речку и на стремительно взмывающие к небу горные вершины в

коронах из сосен и елей, припорошенных снегом. Много лет назад мне подарили

на пасху стеклянное яйцо. В маленький глазок на узком его конце была видна

чудесная крошечная ферма, такая только во сне может присниться, и на дымовой

трубе ее домика сидел в гнезде аист. Я был уверен, что эта ферма

невсамделишная, сказочная, как гномы, которые ютятся под поганками. А потом

в Дании вдруг увидел: вот она - та самая, что в пасхальном яйце, или ее

родная сестрица. В Калифорнии, в городе Салинасе, где я вырос, кое-когда

бывали и заморозки, но дни зимой большей частью стояли прохладные и

туманные. Когда мы видели на цветных картинках вермонтские осенние леса, нам

казалось, что это из сказки, что на самом деле такого быть не может. В школе

нас заставляли учить наизусть "Погребенные в снегах" <Стихотворение

американского поэта Джона Уиттьера (1807-1892).> и разные стишки про

деда-мороза, вооруженного малярной кистью, но единственное, что дед-мороз

дарил нам, - это тоненькую корочку льда в поильной колоде, да и то в кои

веки раз. А потом я сделал открытие, буквально потрясшее меня: оказалось,

этот хаос красок не только соответствовал действительности, но те картинки

лгали, как лжет бледный, неточный перевод. Мне даже трудно бывает

представить себе, какой он, осенний лес, когда я его не вижу. Но если такие

краски всегда перед глазами, может, люди перестают замечать их, подумал я, и

спросил об этом одну постоянную жительницу Нью-Гэмпшира. Она сказала, что

осень не перестает восторгать ее, не перестает вызывать душевный подъем.

- Это же такое великолепие! - говорила она. - Его раз и навсегда не

запомнишь, оно каждый год ошеломляет заново.

Я увидел, как со дна глубокой запруды в речке поднялась форель, и по

воде, один другого шире, пошли серебряные круги. Чарли тоже ее углядел и

полез за ней и весь вымок, дурачина. Не дано ему дара предвидения! Я вошел в

домик за мусором и собрал свою посильную лепту для крашеного бака - две

пустые консервные банки. Содержимое одной съел я, содержимое другой - Чарли.

И среди книг, взятых в дорогу, увидел одну в хорошо знакомом мне переплете и

вынес ее на солнце: золотая рука держит змею и зеркальце с крылышками, а

понизу - рукописным шрифтом: "Спектэйтор", редакция текста Генри Морли

<Сатирический журнал "Спектэйтор" ("Зритель") был основан в Англии в 1711 г.

В его создании большое участие принимал видный политический деятель и

писатель Джозеф Аддисон (1672-1719); Генри Морли (1822-1894) - историк

английской литературы и один из последующих редакторов журнала.>.

Мне, как писателю, видимо, посчастливилось в детстве. Мой дед Самюэл

Гамильтон любил книгу и умел отличать хорошую от плохой. Кроме того, у него

было несколько дочерей из породы синих чулков - среди них моя мать. Вот

почему в Салинасе за стеклянными дверцами большого темного шкафа орехового

дерева можно было найти немало всяких чудес и соблазнов. Мои родители

никогда сами не давали мне что-нибудь почитать оттуда, стеклянные дверцы

зорко охраняли свои сокровища, и я был вынужден потаскивать их. Ни

запрещений, ни острастки на этот счет не было. Теперь мне кажется, что если

бы мы запретили нашим неграмотным деткам касаться тех богатств, которыми

славится наша литература, они стали бы воровать их и находить в чтении

тайную прелесть. Я полюбил Джозефа Аддисона в ранние годы и храню эту любовь

по сию пору. Он играет на инструменте нашего языка, точно знаменитый Пабло

Казальс на виолончели. Не знаю, повлиял ли Аддисон на мой стиль, но хотелось

бы думать, что не без этого. В 1960 году, сидя на солнышке в Белых горах, я

открыл так хорошо знакомый мне первый том сочинений. Аддисона, год издания

1883. Нашел воспроизведенный там первый номер "Спектэйтора" от четверга,

марта первого дня, год 1711. В начале стоял эпиграф:

 

Non fumum ex fulgore, sed ex fumo dare lucem

Cogitat, et speciosa dehinc miracula promat.

<Он не хотел, чтобы пламя сделалось дымом.

Из дыма пламя извлечь он хотел, чтоб

чудесное взору предстало (лат.).>

Гораций

 

Памню, как мне всегда нравилось, что существительные у Аддисона все с

прописных букв. Под этой датой идет следующее:

"Мне случалось наблюдать, что Читатель редко вкушает Удовольствие от

Книги, покуда не узнает, каков собой Написавший ее - темные ли у него Волосы

или белокурые, кроткого ли он Нрава или желчного, женат или холост, и прочие

тому подобные Сведения, кои способствуют Знакомству с Сочинителем. В

Угождение такой Любознательности, вполне, однако, простительной, я положил и

в этом и в следующем Выпуске вступить с Читателем в Беседу, предварив ею

дальнейшие мои Писания и дав ему Отчет о тех, кто принимает Участие в наших

совместных Трудах. Поскольку же и Составление, и Приведение в Порядок, и

Сверка Рукописей падет на меня, я полагаю, что имею Право открыть скю

Тетрадь с Рассказа о самом себе".

 

Суббота, Января двадцать девятого Дня, Год 1961. Да, Джозеф Аддисон, я

внимаю тебе и постараюсь выполнить твое Наставление в разумных Пределах, ибо

Любознательность, тобою подмеченная, нисколько не уменьшилась со Временем.

Как мне известно, многие Читатели интересуются не столько моими Мыслями,

сколько тем, что я ношу из Одежды, и тщатся узнать, не над чем я тружусь, а

как это у нас, у Сочинителей, делается. Что же до моих Писаний, то некоторых

Читателей больше волнует не Работа моя, а мои Заработки. И поскольку Заветы

Мастера есть Закон, подобно Слову Божьему, я подчиняюсь им и в то же Время

позволю себе отступить от своего Повествования.

В общей массе мужчин меня можно назвать высоким шесть футов ровно,

однако среди моих родственников мужского пола я считаюсь карликом. Ростом

они кто шести футов двух дюймов, кто еще дюйма на два, на три выше, а оба

моих сына, когда окончательно вырастут, безусловно, отца перегонят. Я

широкоплечий и при теперешних моих габаритах узкий в бедрах. Ноги у меня

длинные, вполне пропорционально туловищу и, по имеющимся отзывам, стройные.

Волосы с проседью, глаза голубые, а щеки красные - цвет лица я унаследовал

от матери-ирландки. Ход времени не прошел незаметно для моей физиономии, и

оно отметило его шрамами, сеткой морщин, глубокими бороздами и щербинками. Я

ношу бороду и усы, но щеки брею; вышеуказанная борода с краев седая, а

посередке темная, как скунсовый мех, - отпущена в память кое-кого из моих

предков. Лелея бороду, я не ссылаюсь, как это принято в ряде случаев, на

болезнь кожи или неприятные ощущения при ежедневном бритье, не стараюсь

спрятать под ней безвольный подбородок, а не краснея признаюсь, что считаю

ее украшением своей физиономии, подобно павлину, который гордится своим

хвостом. И, наконец, борода в наши дни - это единственное, в чем женщина не

может перещеголять мужчину, а если и перещеголяет, то успех ей обеспечен

только в цирке.

Мой костюм наилучшим образом подходил для дороги, хотя и отличался

некоторым своеобразием. Невысокие резиновые сапоги с пробковой стелькой

позволяли мне держать ноги в тепле и в сухе. Бумажные штаны цвета хаки,

купленные на распродаже военного обмундирования, прикрывали моя бедра и

голени, а тулово нежилось в охотничьей куртке с вельветовыми обшлагами и

воротником и на заду с карманом для дичи - такой глубины, что в нем можно

было бы протащить контрабандой индийскую принцессу в общежитие ХАМЛ

<Христианская ассоциация молодых людей.>. Фуражку свою я ношу уже много лет

- это синяя английская капитанка с маленьким козырьком и с кокардой, на

которой королевский лев и единорог все еще дерутся из-за английской короны.

Фуражка эта весьма непрезентабельна на вид и вся пропитана морской солью, но

мне подарил ее командир того самого миноносца, на котором я отплыл из Дувра

во время войны, - кроткий был человек, всем джентльменам джентльмен и

убийца. Уже после того, как я вышел из-под его начала, он атаковал немецкий

торпедный катер, но огня по нему не стал открывать, чтобы не повредить,

потому что такие в плен еще не попадались, а кончилось это тем, что его

самого пустили на дно. С тех пор я и ношу эту фуражку в его честь и в память

о нем. Кроме того, она мне нравится. Мне в ней хорошо. В восточных штатах

этой фуражкой никто не интересовался, зато в Висконсине, Северной Дакоте и

Монтане, когда море осталось у нас далеко позади, на нее, по-моему, стали

поглядывать, и тогда я купил ковбойскую шляпу, так называемый стетсон, - не

очень широкополый, добротный, хоть и несколько старомодный головной убор

вроде тех, что носили на Западе мои дядюшки-скотоводы. К морской фуражке я

вернулся только в Сиэтле, когда выехал к другому океану.

Поелику наказ Аддисона исполнен. Читатель мой вновь находит меня на

стоянке в Нью-Гэмпшире. Я сидел на приступочке, листал страницы

"Спектэйтора" и думал, что человеческий мозг обычно делает сразу два дела

вполне осознанно и, может быть, еще несколько дел - бессознательно. В это

время на лужайку въехала роскошная машина, и весьма тучная, претенциозного

вида дама выпустила из нее весьма тучного и претенциозного вида шпица

дамского сословия. Последнее обстоятельство осталось для меня незамеченным,

но до Чарли оно дошло моментально. Выскочив из-за мусорного бака, он

пленился этой красоткой, французская кровь в нем взыграла, и тут пошли такие

амуры, что цель их не замедлили распознать даже далеко не зоркие глаза ее

хозяйки. Миледи возопила, как подстреленный заяц, вывалилась из машины и

бросилась было укрыть свое сокровище у себя на груди, да не смогла так низко

нагнуться. Единственное, что ей удалось сделать, это шлепнуть по голове

моего рослого Чарли. Реакция н? шлепок была у Чарли совершенно естественная:

он тяпнул ее мимоходом за руку и снова закружился в вихре страстей. До сей

минуты мне как-то не приходилось вникать в смысл выражения "и небеса

разверзлись от крика". Прежде всего я не знал, что значит "разверзаться".

Потом отыскал этот глагол в словаре. И что правда, то правда - от воплей

этой коровищи небеса действительно разверзлись. Я схватил ее за руку и

увидел, что на коже даже царапинки нет, тогда я схватил собачонку, и она тут

же меня укусила, да как следует, до крови, прежде чем мне удалось слегка

придушить ее, подлую.

Чарли воспринял всю эту сцену как чистейший нонсенс. Он в двадцатый раз

полил мусорный бак и поставил на этом точку.

Дама успокоилась не скоро. Бутылкой коньяка, которую я ей вынес, ее

можно было уложить на месте, а она отпила прямо из горлышка смертельную дозу

- и ничего, не окочурилась.

Казалось бы, после всего, что я для Чарли сделал, ему следовало бы

прийти ко мне на помощь, но неврастеники его раздражают, а пьяницы выводят

из себя. Он забрался в наш домик, залез под стол и уснул. Sic semper sum

<Таковы всегда (лат.),> эти французики. Наконец миледи рванула на себя

ручной тормоз и укатила, и от этого дня, которым я так наслаждался, остались

одни обломки. Аддисон рухнул наземь, объятый пламенем, форель уже не

выписывала кругов по воде, на солнце надвинулась туча и сразу остудила

воздух. Я поймал себя на том, что гоню машину быстрее, чем мне самому

хотелось, потом пошел дождь, холодный, будто стальной. Я не уделял

очаровательным попутным деревушкам того внимания, какого они заслуживали, и

вскоре мы пересекли границу и поехали по штату Мэн дальше на восток.

Почему это любые два соседних штата не могут установить у себя

одинаковую скорость движения? Только успеешь привыкнуть к пятидесяти милям в

час, как граница и там шестьдесят пять. Удивляюсь, неужели нельзя сесть за

стол и договориться? Впрочем, в одном между всеми штатами достигнуто полное

единодушие - каждый уверен, что он из всех самый лучший, и сообщает вам об

этом огромными буквами, когда вы пересекаете его границу. Почти сорок штатов

было на моем пути, и среди них не нашлось ни одного, который не замолвил бы

за себя доброго словечка. Это даже немножко нескромно с их стороны.

Предоставили бы путешественникам самим судить. Но, может быть, так и надо? А

то не подскажешь нам - мы и не догадаемся?

 

Подготовка к зиме в Новой Англии - дело нешуточное. Летом ее

народонаселение, вероятно, сильно возрастает, дороги бывают забиты беженцами

- теми, кто спасается от липкой жарищи Бостона и Нью-Йорка. Теперь же все

ларьки, торгующие сосисками, все "кафе-мороженое", антикварные лавки и

киоски с продажей мокасин и перчаток оленьей кожи - все стояло закрытое, со

спущенными шторами, и повсюду виднелись объявления: "Откроемся летом". Я

никак не мог привыкнуть к тому, что вдоль шоссейных дорог теперь то и дело

попадаются разные антикварные магазинчики, заваленные и настоящим и

"подлинным" старьем прошлых времен. В наших тринадцати колониях не

насчитывалось в те времена даже четырех миллионов человек, и, судя по всему,

каждый из них лихорадочно мастерил столы, стулья, изготовлял фарфоровую и

стеклянную посуду, формочки для литья свеч, всякие железные и медные

штуковины самых причудливых очертаний и все это впрок, на потребу туристам

двадцатого века! Вдоль дорог Новой Англии продается столько всякой старинной

рухляди, что ею одной можно обставить жилища пятидесятимиллионного

населения. Будь я оборотистым дельцом и заботься хоть чуточку о своих еще не

родившихся правнуках, чем не могу похвалиться, надо бы мне собрать побольше

всякого хлама и поломанных автомобилей, прочесать городские свалки, свезти

свою добычу в одно место и опрыскать ее той жидкостью, которую применяют от

моли на кораблях нашего флота. Лет через сто мои потомки получили бы

разрешение открыть этот тайник и стали бы королями антиквариата, первейшими

в мире. Если уж побитый, потрескавшийся, покореженный хлам, от которого

пытались отделаться наши предки, приносит теперь такие доходы, вообразите

ценность "олдсмобиля" модели 1954 года или тостера выпуска 1960 года. А

миксеры устарелого образца? Господи боже! Да тут возможности неограниченные!

Вещи, за вывоз которых на свалку нам приходится платить, принесут в будущем

целые состояния.

Если мой интерес ко всякой рухляди покажется комунибудь чрезмерным, что

поделаешь: так оно и есть на самом деле, и у нас дома ее предостаточно -

полгаража завалено всякими обломками и барахлом. Эти вещи идут у меня на

починку других вещей. Не так давно я остановил машину недалеко от

Сэг-Харбора, у складского двора одного торговца ломом. Уважительно

разглядывая его запасы, я вдруг подумал, что у меня этого добра еще больше.

Но мне на самом деле свойственно искреннее и почти скупердяйское пристрастие

к ненужным вещам. В свое оправдание скажу, что в наш век, когда всему у нас

положено мгновенно устаревать, в моей коллекции почти всегда найдется чем

починить и сломавшийся унитаз, и мотор, и газонокосилку. Но, положа руку на

сердце, я просто-напросто люблю всякое барахло.

Еще до того, как двинуться в путь, я предвидел, что через каждые

два-три дня мне придется заезжать в мотель или на автомобильную стоянку не

столько ради ночевки, сколько ради того, чтобы принять роскошную горячую

ванну. В Росинанте я грел воду в чайнике и обтирался губкой, но когда

моешься, стоя в бадейке, особой чистоты не наведешь, а удовольствия и вовсе

не получишь. Купаться в глубокой ванне, налитой обжигающе горячей водой, -

истинное наслаждение. А вот для стирки белья я изобрел новый способ еще в

самом начале своего путешествия, и попробуйте-ка превзойти его! Получилось

это таким образом: у меня было с собой большое пластмассовое ведро для

мусора с крышкой и ручкой. Так как на ходу ведро это опрокидывалось, я

привязал его крепким эластичным шнурком с матерчатой обмоткой к перекладине

в маленьком платяном шкафчике Росинанта, где оно могло болтаться, не

проливаясь, сколько влезет. Прошел день; я хотел опростать его в придорожный

мусорный бак, и (представьте себе!) столь тщательно перемешанного и умятого

мусора мне в жизни не приходилось видеть) Должно быть, все великие открытия

делаются на основе жизненного опыта такого вот рода. На следующее утро я это

ведро вымыл, бросил туда две рубашки, нижнее белье и носки, всыпал

стирального порошка, залил все это горячей водой и привязал его эластичным

шнурком к перекладине в платяном шкафу, где оно проболталось и проплясало у

меня весь день. Вечером белье было выполоскано в ручье - и верите ли, такого

чистого еще никто не видывал. В Росинанте я протянул у окна нейлоновую

бечевочку, развесил на ней всю свою постирушку, и с тех пор один день у меня

уходил на стирку, другой - на сушку белья. Я даже превзошел самого себя и

стирал таким способом простыни и наволочки. Словом, с бельем дело обстояло

отлично, а вот проблема горячей ванны не была решена.

Недалеко от Бангора я заехал в мотель и снял там номер. Плата оказалась

недорогая. У входа висело объявление: "На зимний сезон цены значительно

снижены". Чистота в этом мотеле была ослепительная: все синтетическое -

линолеум, занавески, пластмассовые столешницы, на которых не остается ни

мокрых пятен, ни прожогов от сигарет, пластмассовые абажуры. Только

постельное белье и полотенца были из натурального полотна. Я зашел в

маленький ресторанчик при мотеле. Там тоже все было из пластиков столовое

белье, масленка. Сахар и печенье - в целлофановых обертках, желе - в

маленьком пластмассовом гробике, упакованном в целлофан. Для ужина время еще

не пришло, и, кроме меня, там никого не оказалось. Передник на официантке и

тот был синтетический, из тех, что не стирают, а моют губкой. Сама она была

не веселая, но и не грустная. Так, ни то ни се. Но я не верю, что человек

может быть просто пустым местом. Должно же в нем обнаружиться какое-то

нутро, хотя бы для того, чтобы шкуре было на чем держаться. Этот пустой

взгляд, эта вялая рука, эти алые щечки, присыпанные, как пончики,

пластиковой пудрой, должны были жить каким-нибудь воспоминанием,

какой-нибудь мечтой.

Я спросил наугад:

- Когда во Флориду?

- На той неделе, - вяло проговорила она. Потом что-то шевельнулось в

этой томящей пустоте. - А вы почем знаете, что я уезжаю?

- Может, мысли ваши прочитал.

Она посмотрела на мою бороду.

- Вы с цирком, что ли?

- Нет.

- Тогда как это понимать - мысли прочитал?

- Ну, может, я просто догадался. А вам нравится во Флориде?

- Еще бы! Я каждый год туда езжу. Зимой там большой спрос на

официанток.

- А как вы там время проводите - в смысле развлечений?

- Да никак. Дурака валяешь, и больше ничего.

- Увлекаетесь рыбной ловлей, плаваете?

- Да не очень. Так просто, дурака валяешь. Этот песок тамошний - у меня

от него зуд.

- Хорошо зарабатываете?

- Нет, публика ерундовая.

- Ерундовая?

- Они лучше на выпивку потратятся.

- Чем на что?

- Чем на чаевые. Такие же, как тут летом. Ерундовые.

Странное дело: иной человек войдет и всю комнату заполнит своей

бодростью, своим хорошим настроением. А другие, и в том числе и эта особа,

выпускают из вас, как воздух, и жизнелюбие и энергию и способны высосать до

дна любое удовольствие без всякой радости для себя. Воздух сереет вокруг

таких людей. Я долго просидел за рулем в тот день, и, может быть, бодрости

во мне поубавилось и сопротивляемость несколько упала. Эта девица доконала

меня. На душе была такая тоска, такая безнадежность, что, кажется, залез бы

под какой-нибудь пластмассовый колпак и помер. Такой назначать свиданья, с

такой крутить роман! Мои попытки представить ее в роли любовницы не

увенчались успехом. Дать ей, что ли, пять долларов на чай, подумал я, и тут

же отказался от своего намерения, зная, к чему это приведет. Она не

обрадуется. Она примет меня за сумасшедшего, только и всего.

Я вернулся в свой чистенький, маленький номерок. В одиночку мне не

пьется. Это как-то неинтересно. И надеюсь, что один я никогда не буду пить,

разве что стану алкоголиком. Но в тот вечер я достал бутылку водки из

имеющихся у меня запасов и принес ее в свою келью. В ванной стояли два

стакана для питьевой воды, каждый в целлофановом мешочке с надписью: "Эти

стаканы подвергнуты предохранительной стерилизации". Поперек стульчака была

наклеена бумажная полоска, сообщающая вам: "Этот унитаз подвергнут

предохранительной стерилизации ультрафиолетовыми лучами". Все меня от

чего-то предохраняли, и это было ужасно. Я содрал обертки с обоих стаканов.

Я надругался над девственностью унитаза, прорвав бумажную полоску ногой. Я

налил себе полстакана водки, выпил и налил еще столько же. Потом залег в

глубокую ванну с горячей водой и лежал там, полный уныния и тоски, чувствуя,

что в мире вообще нет ничего хорошего.

Мое настроение передалось Чарли, но Чарли - благородный пес. Он влез в

ванную комнату, старый дурак, и, точно щенок, затеял игру с пенопластовым

ковриком. Вот это сила характера, вот это друг! Потом кинулся к двери и

поднял такой лай, будто мне грозило чье-то вторжение. И если бы не вся эта

синтетика, возможно, что его потуги оказались бы небезуспешными.

Я вспомнил одного старого араба в Северной Африке - человека, руки

которого не знали воды. Он угостил меня мятным чаем в стакане, покрытом

таким слоем грязи, что стенки его были совершенно мутные, но вместе со

стаканом мне предлагалась дружба, и чай от этого стал только вкуснее. И хотя

мое здоровье там никто не охранял, зубы у меня не выпали, гноящиеся язвы не

появились. Я стал формулировать новый закон, устанавливающий взаимосвязь

между предохранительной стерилизацией и упадком духа. Сердечная тоска убьет

вас скорее, гораздо скорее, чем бацилла.

Если бы Чарли не начал встряхиваться всем телом, и прыгать, и повторять

"фтт", мне бы нипочем не вспомнить, что на ночь ему полагается две собачьи

галеты и прогулка для проветривания мозгов. Я надел на себя все чистое и

вышел с ним в клейменную звездами ночь. И увидел северное сияние в небе. За

всю мою жизнь мне удавалось полюбоваться им считанные разы. Оно величаво

парило над землей и сплошными наплывами восходило все выше и выше, точно

путник, бесконечно странствующий в глубине бесконечной сцены. Переливы

розовых, бледнолиловых и пурпурных тонов плыли, пульсируя в ночном небе, и

колючие в мороз звезды просвечивали сквозь них. Посчастливится же человеку

увидеть такое в минуты, когда это ему всего нужнее! У меня промелькнуло в

мыслях: а не схватить ли мне эту официантку и не вытолкать ли пинком в зад

из ресторана под открытое небо - пусть полюбуется. Но я убоялся. С такой

рядом, пожалуй, и вечность и безбрежность растают и утекут между пальцами. В

воздухе сладостно припекало морозцем. Чарли, трусивший впереди, подробно

обследовал подстриженные кусты бирючины, отдавая честь каждому кустику, и от

него валил пар. На обратном пути он подбежал ко мне и обрадовался за меня. Я

дал ему три собачьи галеты, разворошил свою стерильную постель и ушел

ночевать в домик Росинанта.

Это вполне в моем духе - взять курс на запад, а двигаться к востоку. Со

мной всегда так. Впрочем, я ехал на Олений остров по весьма уважительным

причинам. Давняя моя приятельница и коллега, Элизабет Отис, бывает на

Оленьем острове каждый год. Когда она заговаривает о нем. взгляд у нее

становится потусторонним, речь - нечленораздельной. Узнав о моих сборах, она

сказала:

- Вы, конечно, заедете на Олений остров.

- Это нам не по дороге.

- Вздор, - отрезала Элизабет знакомым мне тоном.

И голос и все ее поведение ясно говорили о том, что, если я не побываю

на Оленьем острове, мне лучше не показываться в Нью-Йорке. Она, не

откладывая, созвонилась с мисс Элеонорой Брейс, у которой всегда

останавливается там. Вот и вся недолга - отступать было некуда. Словами об

Оленьем острове не расскажешь, но не поехать и не осмотреть его - чистое

безумие. Это единственное, что мне о нем сообщили. Кроме того, мисс Брейс

была уже предупреждена о моем приезде.

В Бангоре я совершенно потерялся в потоке легковых и грузовых машин,

среди орущих сирен и мелькания светофоров. Мне смутно помнилось, что ехать

надо по федеральному шоссе N 1. Я отыскал его и прокатил по нему десять

миль, назад к Нью-Йорку. Дорожные указания подробнейшие! - были даны мне в

письменном виде, но вам, наверно, самим случалось замечать, что, когда

дорогу объясняют люди, хорошо знающие те или иные места, и объясняют

правильно, вы и вовсе теряете ориентацию. Я заплутался и в Элсворте, хотя

меня уверяют, будто это при всем желании невозможно. Чем дальше, тем дороги

становились все уже, и мимо меня начали с ревом проноситься машины,

груженные лесом. Я проплутал почти весь день, но Блю-Хилл и Седжуик все-таки

нашел. Отчаявшись, к вечеру я остановил свой грузовичок и обратился к

величественному представителю власти штата Мэн. Что это была за фигура -

точно высеченная из гранита, что добывают в окрестностях Портленда! Какой

великолепный натурщик для конной статуи грядущих дней! Интересно, как станут

ваять героев будущего - в мраморных виллисах или в мраморных полицейских

машинах?

- Я что-то совсем заблудился, начальник. Может быть, вы мне поможете?

- Куда вам надо?

- Я пытаюсь попасть на Олений остров.

Он посмотрел на меня в упор и, убедившись, что я не шучу, повернулся в

седле боком, показал на ту сторону проливчика и не счел нужным добавить

больше ни слова.

- Это и есть Олений остров?

Полицейский склонил голову и так и оставил ее склоненной.

- А как туда попасть?

Мне часто приходилось слышать, будто жители Мэна - народ

неразговорчивый, но этот кандидат в монументы на Маунт-Рашморе <Гранитная

скала-памятник в Южной Дакоте: в ней высечены гигантские скульптурные

портреты четырех американских президентов.>, видимо, считал, что протянуть

указательный перст дважды в течение одного дня равнозначно невыносимой

болтливости. Он описал подбородком небольшую дугу в том направлении, куда я

ехал. Если бы время позволило, я бы попытался вырвать у него еще хоть слово,

даже зная заранее, что мои попытки обречены на провал.

- Благодарю вас, - проговорил я и сам себе показался отчаянной

балаболкой.

Сначала мы проехали по железному мосту, выгнутому, как радуга, высокой



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2022-10-12 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: