Глава пятьдесят четвёртая 6 глава




– Ведь я одна всегда могу пристроиться где‑нибудь тут в деревне и переждать, пока фронт перейдёт через нашу местность…

Но он не хотел и слышать об этом.

И все‑таки она его перехитрила. Во всей их деятельности, особенно когда они стали все делать вдвоём, он всегда был коноводом, и она подчинялась ему. Но в личных делах она всегда брала верх над ним, и он сам не замечал, как шёл за ней в поводу. Так и теперь она сказала ему, что он сможет попасть в часть Красной Армии и рассказать, что в Краснодоне гибнут свои ребята, и вместе с той частью спасти ребят от гибели, а заодно и выручить Валю.

– Я буду ждать тебя где‑нибудь тут поблизости, – сказала она.

Валя, уставшая за день, крепко заснула, а когда она проснулась перед зарёй, Серёжки уже не было: он пожалел будить её, чтобы проститься.

И она осталась одна.

Елена Николаевна на всю жизнь запомнила эту морозную ночь, это была ночь с одиннадцатого на двенадцатое января. Вся семья уже спала, когда кто‑то тихо постучал в оконце с улицы. Елена Николаевна сразу услышала этот стук и сразу поняла, что это он.

Олег с помороженными щеками опустился на стул, от усталости даже не сняв шапки. Все проснулись. Бабушка зажгла коптилку и поставила под стол, чтобы свет не виден был с улицы: полиция навещала их по нескольку раз в день. Олег сидел, освещённый снизу, шапка его заиндевела вокруг лица, на скулах у него были чёрные пятна. Он похудел.

Он сделал несколько попыток перейти фронт, но он совсем не знал современной системы огня и расположения подразделений и групп в обороне. И был слишком большой и темно одет, чтобы незаметно переползти по снегу. Мысль о том, что же с ребятами в городе, все время преследовала его. В конце концов он убедил себя, что может незаметно проникнуть в город, когда уже прошло столько времени.

– Что о Земнухове слыхать? – спрашивал он.

– Все то же… – сказала мать, избегая смотреть на него.

Она сняла с него шапку, тужурку. Не на чем было даже чаю согреть, но домашние и так переглядывались, боясь, чтобы его вот‑вот не захватили здесь.

– Уля как? – спросил он.

Все молчали.

– Улю взяли, – тихо сказала мать.

– А Любу?

– Тоже…

Он изменился в лице и, помолчав, спросил:

– А в посёлке Краснодон?

Нельзя было так мучить его по капле, и дядя Коля сказал:

– Легче назвать тех, кто ещё не взят…

И он рассказал об аресте большой группы рабочих Центральных мастерских вместе с Лютиковым и Бараковым. Теперь уже никто в Краснодоне не сомневался, что это были свои люди, оставленные в немецком тылу со специальным заданием.

Олег поник головой и больше ни о чем не спрашивал.

Посоветовавшись, они решили отправить его в село к родне Марины, сейчас же, ночью. Дядя Коля взялся проводить его.

Они шли по дороге на Ровеньки, по степи безлюдной, видной на большое пространство под звёздами, струившими тихий синеватый свет по снегу.

Несмотря на то что он почти не отдохнул после стольких дней скитаний, часто без пищи и крова, – после всего, что обрушилось на него дома, Олег уже вполне владел собой и по дороге расспросил у дяди Коли все подробности, связанные с провалом «Молодой гвардии» и арестом Лютикова и Баракова. Он рассказал дяде Коле свои злоключения.

Они не заметили, как кончился длинный, пологий подъем дороги, и они достигли его высшей точки и круто стали спускаться с холма метрах в пятидесяти от окраины большого села, темневшего перед ними.

– В село прёмся, надо бы обойти, – сказал дядя Коля.

И они свернули с дороги и пошли левым краем, все так же метрах в пятидесяти от села, – снег был глубок только в сугробах.

Они пересекли было одну из боковых дорог, ведущих в село, как из‑за крайнего дома, наперерез к ним, кинулось несколько серых фигур. Они бежали и кричали по‑немецки очень сипло.

Дядя Коля и Олег, не сговариваясь, бросились от них по дороге.

Олег чувствовал, что у него нет сил бежать, слышал, что его нагоняют. Он напряг последние силы, но поскользнулся и упал. На него навалились и заломили назад руки. Двое ещё гнались за дядей Колей и несколько раз выстрелили ему вслед из револьвера. Через некоторое время они вернулись, ругаясь и посмеиваясь, что не удалось поймать.

Олега привели в большой дом, где раньше была, должно быть, сельрада, а теперь канцелярия старосты. На соломе на полу спало несколько солдат жандармерии. Олег понял, что нарвались на жандармский пост. На столе стоял полевой телефон в тёмной коже.

Ефрейтор поднял фитиль в лампе и, сердясь и крича на Олега, начал обыскивать его. Не найдя ничего подозрительного, он сдёрнул с Олега тужурку и пядь за пядью стал прощупывать её. Большие пальцы его рук были плоские и расширенные у ногтя, и он методично и ловко работал ими.

Так пальцы его добрались до картона комсомольского билета, и Олег понял, что все кончено.

Ефрейтор, прикрывая рукой выложенные на стол комсомольский билет и бланки временных комсомольских билетов, надрываясь, сипло говорил по телефону. Потом он положил трубку и что‑то сказал солдату, который привёл Олега.

Только к ночи следующего дня Олег, сопровождаемый этим ефрейтором и солдатом вместо кучера, на розвальнях подъехал к зданию жандармерии и полиции в городе Ровеньки и был сдан на руки дежурному жандарму.

Олег сидел один в камере, в полной темноте, обхватив руками колени. Если бы можно было видеть его лицо, – выражение его было спокойное и суровое. Мысли о Нине, о матери, о том, как глупо он попался, – на все это у него было много времени, пока он сидел в канцелярии старосты и пока его везли, и все это уже отошло от него. И не о том он думал, что ожидает его: он это знал. Он был спокоен и суров потому, что подводил черту под всей своей недолгой жизнью.

«Пусть мне шестнадцать лет, не я виноват в том, что мой жизненный путь оказался таким малым… Что может страшить меня? Смерть? Мучения? Я смогу вынести это… Конечно, я хотел бы умереть так, чтобы память обо мне осталась в сердцах людей. Но пусть я умру безвестным… Что ж, так умирают сейчас миллионы людей, так же, как и я, полные сил и любви к жизни. В чем я могу упрекнуть себя? Я не лгал, не искал лёгкого пути в жизни. Иногда был легкомыслен, – может быть, слаб от излишней доброты сердца… Милый Олежка‑дролежка! Это не такая большая вина в шестнадцать лет… Я даже не изведал всего счастья, какое было отпущено мне. И все равно я счастлив! Счастлив, что не пресмыкался, как червь, – я боролся… Мама всегда говорила мне: „Орлик мой!..“ Я не обману её веры и доверия товарищей. Пусть моя смерть будет так же чиста, как моя жизнь, – не стыжусь сказать себе это… Ты умрёшь достойно, Олежка‑дролежка…»

Черты его лица разгладились, он лёг на подмёрзшем склизком полу, подмостив под голову шапку, и крепко уснул.

Он открыл глаза, почувствовав, что кто‑то стоит над ним. Было утро.

Почти закрыв собой дверь в камеру, перед Олегом стоял в казачьей шинели, в польской конфедератке, едва налезавшей на крупную рыжую голову, плотный старик с большим сизым носом, в крупных рыжих веснушках по всему лицу, с слезящимися безумными глазами.

Олег сел на полу, с удивлением глядя на него.

– А я думаю, какой он такой, Кошевой?.. А он вон он какой… Гадёныш! Прохвост этакий!.. Жалко, что тебя гестапо будет учить, – у меня б тебе лучше было. Я бью в исключительных случаях… Так вон ты какой? Про тебя слава, как про Дубровского. Читал небось Пушкина? У, гадёныш!.. Жалко, что ты не у меня, – старик нагнулся к Олегу, прищурил один безумный слезящийся глаз и, дыша на Олега водкой, таинственно зашептал: – Ты думаешь, я почему так рано? – Он подмигнул уже совсем интимно и доверительно. – Сегодня отправляю партию туда… – Он покрутил набухшим пальцем куда‑то в небо. – Пришёл с парикмахером всех побрить, я всегда брею перед этим, – шептал он. Он выпрямился, крякнул, поднял большой палец руки и сказал: – Культурненько!.. А ты пойдёшь по линии гестапо, не завидую тебе. Оревуар! – Он поднёс набухшую старческую руку к козырьку конфедератки и вышел, и кто‑то захлопнул дверь камеры.

Когда Олег был переведён уже в общую камеру, где сидели совсем неизвестные ему люди из дальних мест, он узнал, что это был начальник ровеньковской полиции Орлов, из бывших деникинских офицеров, страшный палач и истязатель.

Спустя два‑три часа его повели на допрос. Им занимались только одни гестаповцы, переводчик тоже был немец‑ефрейтор.

Их было много, немецких жандармских офицеров, в кабинете, куда его ввели. Все они с открытым любопытством, удивлением, а некоторые даже так, как смотрят на лицо значительное, смотрели на него. По своему во многом ещё детскому восприятию мира он не мог предполагать, насколько широко разошлась слава о «Молодой гвардии» и насколько он сам благодаря показаниям Стаховича и тому, что его так долго не могли поймать, превратился в фигуру легендарную. Его допрашивал гибкий, точно был без костей, как минога, немец, с лицом, которому страшные фиолетовые полукружья под глазами, исходящие из‑под углов тёмных, почти чёрных век, огибающие скулы и растворяющиеся на худых щеках в трупные пятна, придавали вид сверхъестественный, – такой человек мог присниться только в страшном сне.

На требование раскрыть всю деятельность «Молодой гвардии» и выдать всех её членов и сообщников Олег сказал:

– Я руководил Молодой гвардией один и один отвечаю за все, что делали её члены по моему указанию… Я мог бы рассказать о деятельности Молодой гвардии, если бы меня судили открытым судом. Но бесполезно для организации рассказывать о её деятельности людям, которые убивают и невинных… – Он помолчал немного, окинул спокойным взглядом офицеров и сказал: – Да вы и сами уже мертвецы…

Этот немец, действительно похожий на мертвеца, все‑таки ещё спросил его что‑то.

– Эти мои слова – последние, – сказал Олег и опустил ресницы.

После того Олег был брошен в застенок гестапо, и для него началась та страшная жизнь, которую не то что выдержать – о которой невозможно писать человеку, имеющему душу.

Но Олег выдерживал эту жизнь до конца месяца, и его не убивали, потому что ждали фельдкоменданта области генерал‑майора Клера, который хотел лично допросить главарей организации и распорядиться их судьбою.

Олег не знал, что сюда же, в ровеньское гестапо, привезён на допрос фельдкоменданта и Филипп Петрович Лютиков. Врагам не удалось узнать, что Лютиков был главою подпольной большевистской организации Краснодона, но они чувствовали и видели, что это самый крупный человек из всех захваченных ими.

 

Глава шестьдесят вторая

 

Ручные пулемёты с трех точек, как из углов треугольника, били по ложбине меж холмов, похожей на седло двугорбого верблюда, и пули шмякали по кашице из снега и грязи и издавали на излёте звук: «Иу‑у… иу‑у…» Но Серёжка был уже по ту сторону седловины. Сильные руки, схватив его повыше кисти, втащили в окоп.

– Не стыдно тебе? – сказал маленький сержант с большими глазами на чистом курском наречии. – Что это такоича! Русский паренёк, а поди ты… Пристращали они тебя или посулили чего?

– Я свой, свой, – сказал Серёжка, нервно смеясь, – у меня документы в ватнике зашиты, отведите меня к командиру. У меня важное сообщение!

Начальник штаба дивизии и Серёжка стояли перед командиром в единственной неразбитой хате на хуторке неподалёку от железной дороги. Хуторок был весь когда‑то обсажен акациями, теперь их побили авиация и артиллерия. Здесь был командный пункт дивизии, здесь не проходили части и запрещалось ездить на машинах, и в хуторке и в хате было очень тихо, если не считать все время перекатывавшегося за холмами на юге многоголосого гула боя.

– Сужу не только по документам, а и по тому, что он говорит. Мальчишка все знает: местность, огневые позиции тяжёлой, даже огневые точки в квадратах двадцать семь, двадцать восемь, семнадцать… – начальник назвал ещё несколько цифр. – Много совпало с данными разведки, кое‑что он уточнил. Кстати, берега эскарпированы. Помните? – говорил начальник, кудрявый молодой человек с тремя шпалами на петлицах, то и дело втягивая одной стороной рта воздух и морщась: у него болел зуб.

Командир дивизии осмотрел комсомольский билет Серёжки и рукописное удостоверение с примитивным печатным бланком за подписью командира Туркенича и комиссара Кашука, выданное в том, что Сергей Тюленин является членом штаба подпольной организации «Молодая гвардия» в городе Краснодоне. Он осмотрел билет и это удостоверение и вернул их не начальнику штаба, от которого их получил, а в руки Серёжки и с грубоватой наивностью осмотрел Серёжку с головы до ног.

– Так… – сказал командир дивизии.

Начальник штаба сморщился от боли, втянул воздух одной стороной рта и сказал:

– У него есть важное сообщение, которое он хочет сказать только вам.

И Серёжка рассказал им о «Молодой гвардии» и высказал соображение, что дивизия, несомненно, должна тотчас же выступить на выручку ребят, сидящих в тюрьме.

Начальник штаба, выслушав тактический план движения дивизии на Краснодон, улыбнулся, но тут же тихо простонал и взялся рукой за щеку. Но командир не улыбнулся, как видно не считая марш дивизии на Краснодон таким невероятным делом. Он спросил:

– Каменск‑то ты знаешь?

– Знаю, только не отсюда, а оттуда, с той стороны. Я оттуда пришёл…

– Федоренко! – крикнул командир таким голосом, что где‑то зазвенела посуда.

Никого, кроме них, не было в комнате, но в то же мгновение Федоренко, самозародившись из воздуха, вырос перед командиром и так щёлкнул каблуками, что всем стало весело.

– Есть Федоренко!

– Парнишке обутки – раз. Покормить – два. Пусть отоспится в тепле, пока не вызову.

– Есть обутки, есть покормить, пусть спит, пока не вызовете.

– В тепле… – И командир наставительно поднял палец. – Как баня?

– Будет, товарищ генерал!

– Ступай!

Серёжка и сержант Федоренко, приятельски обнявший его за плечи, вышли из хаты.

– Командующий приедет, – с улыбкой сказал командир.

– Да ну‑у? – весь просияв и на мгновение забыв даже боль зуба, сказал начальник штаба.

– Придётся ведь в блиндаж переходить. Вели, чтоб подтопили, а то ведь Колобок, он, знаешь, задаст! – с весёлой улыбкой говорил командир дивизии.

В это время командующий армией, которого командир дивизии назвал любовным солдатским прозвищем «Колобок», ещё спал. Он спал на своём командном пункте, который помещался не в доме и вообще не в жилой местности, а в бывшем немецком блиндаже в роще. Хотя армия наступала очень быстро, командующий придерживался принципа останавливаться не в населённых пунктах, а на каждом новом месте занимать немецкие блиндажи, а если они были разрушены, рыть новые блиндажи для себя и для всего штаба, как в первые дни войны. Этого принципа он стал придерживаться после того, как в первые дни войны погибло немало крупных военных, его товарищей, от вражеской авиации: они не считали нужным рыть блиндажи.

Командующий армией в недалёком прошлом командовал дивизией, в которую вышел Серёжка Тюленин. Это была та самая дивизия, с которой ровно полгода тому назад должен был взаимодействовать партизанский отряд, руководимый Иваном Фёдоровичем Проценко. А командующий армией, в прошлом командир этой дивизии, был тот генерал, с которым Иван Фёдорович лично договаривался в помещении райкома в Краснодоне и который так отличился в обороне сначала Ворошиловграда, потом Каменска и последующими умелыми арьергардными боями во время памятного отступления в июле и августе 1942 года.

У командующего была простая, доставшаяся ему от отца и деда крестьянская фамилия. После этих боев она выделилась среди фамилий других военачальников и сохранилась в памяти жителей Северного Донца и Среднего Дона. А теперь, за два месяца боев на Юго‑Западном фронте, фамилия эта стала известной всей стране, как и фамилии других военачальников, прославивших себя в великой Сталинградской эпопее. «Колобок» – это было его новое прозвище, о котором он сам и не подозревал.

Прозвище это в известном отношении отвечало его внешности. Он был низкий, широкий в плечах, грудастый, с полным, сильным по выражению и очень простым русским лицом. При этой тяжеловатой внешности он был очень лёгок на подъем, подвижен, глаза у него были маленькие, умные, весёлые, а движения ловкие и круглые. Однако он был прозван «Колобком» не за эту свою внешность.

По стечению обстоятельств он наступал теми же местами, по каким отступал в июле и в августе. Несмотря на тяжесть боев в те памятные дни, он тогда довольно легко оторвался от противника и укатился в неизвестном направлении так, что противник и следу его не мог найти.

Влившись в состав частей, образовавших впоследствии Юго‑Западный фронт, он вместе с ними зарылся в землю и так и просидел в земле вместе со всеми, пока исступлённая ярость противника не разбилась о их каменное упорство. А когда пришёл момент, он вместе со всеми вылез из‑под земли и – покатился, сначала во главе этой же дивизии, потом армии, по пятам противника, беря тысячи пленных и сотни орудий, обгоняя и оставляя у себя в тылу на доделку разрозненные части противника, сегодня одной ногой ещё на Дону, а другой уже на Чиру, завтра одной на Чиру, а другой уже на Донце.

И тогда из самой потаённой солдатской гущи выкатилось это круглое сказочное слово «колобок» и прилепилось к нему. И впрямь, он катился, как колобок.

Серёжка вышел к своим в те переломные дни середины января, когда развёртывалось колоссальное наступательное движение Воронежского, Юго‑Западного, Донского, Южного, Северо‑Кавказского, Закавказского, Волховского и Ленинградского фронтов, приведшее к окончательному разгрому и пленению немецко‑фашистских войск, окружённых под Сталинградом, к прорыву более чем двухлетней ленинградской блокады и к освобождению за полтора лишь месяца таких городов, как Воронеж, Курск, Харьков, Краснодар, Ростов, Новочеркасск, Ворошиловград.

Серёжка вышел к своим как раз в те дни января, когда началось новое мощное танковое наступление на немецкие оборонительные укрепления по линии рек Деркул, Айдар, Оскол – северных притоков Донца, – когда на участке железной дороги Каменск – Кантемировка ликвидировано было последнее сопротивление немецкого гарнизона в осаждённом Миллерове, а за два дня до этого занята станция Глубокая и наши части готовились форсировать Северный Донец.

В то время, когда командир дивизии беседовал с Серёжкой, командующий армией ещё спал. Как и все командующие, он все самое важное, имеющее отношение собственно к командованию, подготавливал и проделывал ночью, когда люди, не имеющие отношения к этим вопросам, не мешали ему и он был свободен от повседневной текучки армейской жизни. Но старший сержант Мишин, ростом с Петра Великого, Мишин, который при генерале, командующем армией, занимал то же место, что сержант Федоренко при генерале, командире дивизии, уже посматривал на дарёные трофейные часы на руке – не пора ли будить.

Командующий всегда недосыпал, а сегодня он должен был встать раньше обычного. По стечению обстоятельств, столь нередких на войне, дивизии, которая в июле под его командованием обороняла Каменск, предстояло теперь взять этот город. Правда, в ней уже мало было «стариков». Её командир, недавно произведённый в генералы, в те дни командовал полком. Таких, как он, «старожилов» ещё можно было найти среди офицеров, а среди бойцов их было совсем мало: дивизия на девять десятых состояла из пополнения, влившегося в неё перед наступлением на Среднем Дону.

В последний раз взглянув на часы, старший сержант Мишин подошёл к полке, на которой спал генерал. Это была именно полка, так как генералу, который опасался сырости, всегда делали ложе на втором этаже, как в вагоне.

Мишин, как обычно, вначале сильно потряс генерала, спавшего на боку с детским лицом здорового человека с чистой совестью. Но, конечно, это не могло нарушить его богатырского сна, это была только подготовка к тому, что Мишин должен был проделать в дальнейшем. Он просунул одну свою руку под бок генералу, а другой обнял его сверху, под мышку, и очень легко и бережно, как ребёнка, приподнял тяжёлое тело генерала в постели.

Генерал, спавший в халате, мгновенно проснулся, и глаза его взглянули на Мишина с такой ясностью, как будто он и не спал.

– Вот и спасибо, – сказал он, с неожиданной лёгкостью соскочил с полки, пригладил волосы и уселся на табурет, оглядываясь, где парикмахер. Мишин подбросил генералу туфли под ноги.

Парикмахер в огромных юфтовых сапогах и белоснежном переднике поверх гимнастёрки уже крутил мыло в отделении блиндажа, где помещалась кухня. Неслышно, как дух, он оказался возле командующего, заправил ему салфетку за ворот халата и зефирными касаниями мгновенно намылил ему лицо с выбившейся за ночь жёсткой и тёмной щетинкой.

Не прошло и четверти часа, как генерал, уже вполне одетый, в застёгнутом кителе, массивно сидел у столика и, пока ему подавали завтрак, быстро просматривал бумаги, которые одну за другой, ловко выхватывая их из папки с кожаным верхом и красной суконной изнанкой, подавал адъютант генерала. Первым он подал только поступившее сообщение о взятии нашими Миллерова, но это уже не было новостью для генерала, он знал, что Миллерово обязательно падёт ночью или утром. Потом пошли разные повседневные дела.

– Черт их не учил, оставить им этот сахар – раз они уже его захватили!.. Переставить Сафронова с медали «За отвагу» на Боевое Красное Знамя: они там, в дивизии, думают, наверное, что рядовых можно представлять только к медалям, а к орденам только офицеров!.. Ещё не расстреляли? Не трибунал, а прямо редакция «Задушевного слова»! Расстрелять немедленно, не то самих под суд отдам!.. Ух, черти его не учили: «Требуется приглашение на замещение…» Я хотя и из солдат, а по‑русски нельзя так сказать, право слово. Скажи Клепикову, который подписал это, не читая, пусть прочтёт, выправит ошибки синим или красным карандашом и придёт ко мне с этой бумагой лично… Нет, нет! Ты мне сегодня подносишь какую‑то особенную муру. Все, все подождёт, – говорил генерал, очень энергично принимаясь за завтрак.

Командующий уже допивал кофе, когда небольшого роста генерал, ладно скроенный, с большим белым лбом, казавшимся ещё больше оттого, что генерал спереди лысел, с аккуратно подстриженными на висках светлыми волосами, спокойный, точный и экономный в движениях возник с папкой возле стола. Внешность у него была скорее учёного, а не военного.

– Садись, – сказал ему командующий.

Начальник штаба пришёл с делами, более важными, чем те, какие подсовывал командующему его адъютант. Но, прежде чем приступить к делам, начальник штаба с улыбкой подал генералу московскую газету, самую последнюю, доставленную самолётом в штаб фронта и утром сегодня разосланную по штабам армий.

В газете был очередной список награждённых и повышенных в званиях офицеров и генералов, в том числе некоторых представленных по его армии.

С живым, весёлым интересом, присущим военным людям, командующий быстро читал списки вслух и, натыкаясь на фамилии людей, знакомых по академии и по Отечественной войне, поглядывал на начальника штаба то со значительным, то с удивлённым, то с сомневающимся, а то и просто с детски сияющим – особенно когда дело касалось его армии – выражением лица.

В списке был уже много раз награждённый командир той дивизии, которой раньше командовал «Колобок» и из которой вышел также теперешний начальник штаба армии. Командир дивизии был награждён за давнишнее дело, но пока это проходило по инстанциям и только теперь попало в печать.

– Вот не вовремя узнает, когда Каменск брать! – сказал командующий. – Ещё размагнитится!

– Наоборот, подтянется, – с улыбкой сказал начальник штаба.

– Знаем, знаем все ваши слабости!.. Сегодня буду у него, поздравлю… Чувырину – поздравительную телеграмму. Харченко – тоже. А Куколеву прямо что‑нибудь человеческое, понимаешь, не казённое, а что‑нибудь ласковое. Рад, рад за него. Я уж думал, не выправится он после этой Вязьмы, – говорил командующий. Вдруг он хитро заулыбался. – Когда ж погоны?

– Везут! – сказал начальник штаба и опять улыбнулся.

Совсем недавно был опубликован приказ о введении в армии для рядового и офицерского состава и для генералов погон, и это занимало всю армию.

Достаточно было командиру дивизии сказать начальнику своего штаба о приезде командующего, как весть эта мгновенно прошла по всей дивизии. Она дошла даже до тех, кто в это время лежал в мокрой каше из снега и грязи на открытой степной стороне Донца, откуда виден был крутой правый берег реки и здания города Каменска, дымившиеся во многих местах, и силуэты наших штурмовиков, бомбивших в тумане город.

Когда командующий ещё на машине подъезжал ко второму эшелону дивизии, где встретил его сам командир, а потом они вместе пешком прошли на командный пункт, – по всему пути его следования как бы невзначай возникали одиночные фигуры и целые группы бойцов и офицеров, и всем хотелось не только увидеть его, но чтобы и он их увидел. Все с особенным шиком и удальством щёлкали каблуками, и на всех лицах было выражение старания или приветливые улыбки.

– Признавайтесь, час тому назад влезли в блиндаж, черт вас не учил, ещё стены не пропотели! – сказал командующий, мгновенно разоблачив манёвр командира дивизии.

– Так точно, Два часа назад. Больше не вылезем, пока Каменск не возьмём, – говорил командир дивизии, почтительно стоя перед командующим с хитрым выражением в глазах и со спокойной, уверенной складкой в нижней части лица, говорившей: «Я у себя в дивизии хозяин и знаю, за что ты будешь ругать меня всерьёз, а это так, пустяки».

Командующий поздравил его с награждением. И командир дивизии, воспользовавшись подходящим моментом, сказал как бы небрежно:

– Пока до дела не дошли… здесь поблизости банька в деревне уцелела, топим. Тоже, поди, давно не мылись, товарищ генерал?

– Ну‑у?.. – сказал генерал очень серьёзно. – А готова?

– Федоренко!

Выяснилось, что баня будет готова только к вечеру. Командир дивизии наградил Федоренко таким взглядом, что было понятно: будет ему за это!

– Вечером… – Командующий подумал, нельзя ли то‑то передвинуть, а то‑то отменить, но вдруг вспомнил, что по дороге сюда вклинилось ещё то‑то.

– Придётся в другой раз, – сказал он.

Командир дивизии, по совету начальника штаба армии, который считался во всей армии непререкаемым военным авторитетом, разработал свой план захвата Каменска и начал излагать этот план командующему. Командующий послушал и стал проявлять признаки недовольства.

– Тут же какой треугольник: река, железная дорога, окраина города – это же все укреплено…

– Я высказал те же сомнения, но Иван Иванович справедливо заметил…

Иван Иванович был начальником штаба армии.

– Ты форсируешь её, а потом тебе некуда расшириться по фронту. Они все время будут избивать тебя на подходе, – говорил командующий, тактично обходя вопрос об Иване Ивановиче.

Но командир дивизии понимал, что его позицию укрепляет авторитет Ивана Ивановича, и он снова сказал:

– Иван Иванович говорит, что они не могут ждать лобового удара отсюда, примут за демонстрацию, и данные разведки нашей это подтверждают.

– Только вы ворвётесь отсюда в город, как они начнут поливать вас вдоль по улицам и отсюда, с вокзала…

– Иван Иванович…

Командующий понял, что они не сдвинутся с места, пока он не устранит препятствие в лице Ивана Ивановича, и он сказал:

– Иван Иванович ошибся.

После того он в довольно мягких выражениях ловкими круглыми движениями широкой кисти с короткими пальцами показал по карте и по воображаемой местности план обхода и штурма города с совершенно другого направления.

Командир дивизии вспомнил о мальчишке, который утром перешёл фронт из окрестностей города, со стороны которых командующий наметил направление главного удара. И вдруг план штурма города сам собою очень легко и свободно улёгся в его голове.

К ночи все главное и решающее было закончено в штабе дивизии и передано полкам. И командиры пошли в баньку, случайно уцелевшую в соседней бывшей деревушке.

А в пять часов утра командир дивизии и его заместитель по политической части выехали в полки – проверить их готовность.

В блиндаже майора Кононенко, командира полка, не спали всю ночь, потому что всю ночь отдавались приказания и разъяснения от все больших ко все меньшим командирам, применительно к их маленьким, частным, а на деле главным и решающим задачам.

Несмотря на то, что все уже было приказано и разъяснено, командир дивизии с необыкновенной методичностью и терпением ещё раз повторил то, что уже было сказано накануне, и проверил, что сделано майором Кононенко.

И майор Кононенко, молодой командир, типичный военный‑труженик, с выбивающимся из‑под ворота гимнастёрки свитером, в стёганом ватнике и ватных штанах, без шинели, чтобы легче было двигаться, с отважным, худым, энергичным лицом и тихим голосом, так же терпеливо и не очень внимательно, потому что он все это уже знал, выслушал командира и отрапортовал, что он уже сделал.

Это был полк, в который попал Серёжка. Он прошёл обратно всю лестницу от штаба дивизии до командира роты, получил автомат и две гранаты и был зачислен в штурмовую группу, которая должна была первой ворваться на разъезд возле Каменска.

В течение последних дней над всей окружающей Каменск холмистой, в редких кустарниках, открытой местностью крутила тёплая метель. Потом ветер с юга нагнал туман. Снег, на открытых местах ещё не глубокий, начал таять, развезло поля и дороги.



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2019-07-14 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: