Энергия зачатия и национальное жилище




Здесь, где так вяло свод небесный

На землю тощую глядит

Тютчев

Вот ведь какой здесь Эрос между Небом и Землей! В Греции, «пылая любовным жаром», Уран на Гею нисходит Именно — издалека. А здесь — вперемежку земля и небо низкое, серенькое, как и серозем, нависло; а зимой вообще в метели земля и небо сходятся, да и в частой серости частого дождичка осеннего, да в изморози и слякоти света не взвидишь Тоже — тотальность. Вон как Розанов писал об энергии зачатия, рождающей энергичных, самостных людей. «Энергия зачатия «дает импульс всему; и тут применим стих Майкова о «стреле, летящей далеко», когда предварительно лук был «туго натянут» Высокое здоровье и красоту древних греков, палестинских евреев и теперешних мусульман можно, между прочим, объяснить тем, что муж посещает жену свою, живущую отдельно, в своем шатре: тут совокупление происходит так нежно, ласкаясь, так свежо, и, в заключение, так сладко и напряженно, с такой большой активностью в себе, как у нас случается, когда муж с заработка в недалеком городке или с ямщичьей поездки возвращается в дом на побывку». Потому так поэтична в России дорога и разлука, и они всегда сопровождают любовь: их любят за то, что они воздадутся страстью встречи, когда накал секса и в России дойдет до требуемой нормы. Начало крепкого соития по-русски — это уход любимого в путь: он и приводит в конце в русское влагалище

«А несколько обломовский характер вообще русских, как племени, как массы, происходит едва ли не от «родительских кроватеп», еженощного спанья вместе жены и мужа. При этом условии привычно все, слеживается, формы приспособляются одна к другой, — детей рождается очень много в населении, но с невысокой жизненностью, вялых, анемичных, бесталанных, склонных к заболеванию. Известно, что детская смертность в России велика, как нигде. Нет бури, а все дождичек. Между тем только из бури выходит — талант, красота, сила, жизненность. При «побывках домой» или при «посещениях шатра» (одной из жен), как и в священное установление «субботы», — как известно, начинающейся у евреев с появления первых вечерных звезд пятницы и, следовательно, центрально вмещающей в себя ночь с пятницы на субботу, когда «старое благочестие каждого еврея, требовало родительского совокупления» (признание мне одного еврея), — во всех этих трех случаях разыгрывалась гроза страсти, и, естественно, она разыгрывалась во всех красотах своих, так запечатленных в «Песни песней»… «Да лобзает он меня лобзанием уст своих»… У нас все это происходит сонно. Нет священства, а только нужда. Праздник не окружает совокупления, как у евреев их Суббота и у мусульман Пятница… Между тем совокупление должно быть именно не «нуждою», «сходил» и заснул… вовсе нет: оно должно быть средоточием праздничного, легкого, светлого, беззаботного, не отягченного ничем настроения души, последним моментом ласк, нежности, деликатности, воркования, поцелуев, объятий. Но как у нас в старомосковскую пору новобрачных даже незнакомых друг другу укладывали в постель и они «делали», так и до сих пор русские «скидают сапоги» и проч., и, улегшись, — «делают» и затем засыпают, без поэзии, без религии, без единого поцелуя часто, без единого даже друг другу слова! Нет культуры как всеобщего — и нет явлений, единичностей в ней, нет единичных, праведных благочестивых зачатий (кроме счастливых редких случаев)»1

И мысль о пользе ранних браков во мне эти идеи Розанова возбудили. В самом деле: тогда партнеры во Эросе — не кости, а хрящи, мягки и гибки, — легко приобретают форму друг друга (как костюмы-полуфабрикаты — пригоняются)

ЗЕМЛЕДЕЛИЕ КАК ЛЮБОВЬ

17. III.67. На Юге, где высоко и отчетливо небо и отдельны женская и мужская половина, не спят привычно вместе, — там разность потенциалов меж мужским и женским началами велика, там супруг посещает женщину редко, но священно, мощно и метко и равномерно. А тут небо-пространство — супруг и мать — сыраземля — все время рядком, словно на одной широкой кровати[106] лежат, небо тоже — сы-ыренькое, как и земля — се-еренькая Тотальность и смешение ремесел и между небом и землей Так что отделейность мужчины от женщины (по составу, а не по месту) как раз и есть проблема для России Она б и обеспечила как раз более прочную семью (ибо на полярности б и влечении зиждилась), совместную жизнь, и людей не надо было бы силой власти сверху пальцем прижимать, как булавкой гербария, — к земле и этому месту (крепостное право ли, прописка иль невыдача паспорта колхознику) Вот ведь мука мученическая была работяге ворону-государству с таким соколом-народом, что все в лес да на большую дорогу глядит и на ветер все пустить хочет или красного петуха запустить А то ведь любовь русская не на влечении страстном именно этого к этой (это лишь от резкой разносоставности мужчины и женщины возможно) основана, как правило, но на жалости любить — жалеть. Она — жалеет его. «Пожалел бы ты меня, Вася» — просит русская женщина «Пожелал» заменено на «пожалел» А этот даже и жалеть-то не хочет нервно-хлестаковски вздыбливается: «Жалость унижает человека!» Горький чуял и передал эту надобность мужчине выпрямиться, стать самцом, — но все это нервно, как вспышка Достоевского Ипполита: от язвящей неполноценности И снова сбился на призыв к выпрямлению женщин «Мать» — она, ей опять приходится все самой делать (и листовки даже носить), а мужчина-то опять на большую дорогу (по этапу) устроился в ссылке от дела-то и коренности отлынивать — опять перемещенное лицо стал и вечно перемещаемое..

А Эрос, что было стал поднимать голову и вставать на ноги в русской литературе начала XX века (Горький, Бунин, Куприн Арцыбашев и т д.), — весь такой подглядывающе-подросточный, а не полноценно-мужской. В «Климе Самгине», «Деле Артамоновых», в «Стороже» что-то грязно-серенькое с кровцой — так мне видятся тамошние сексуальные сцены Это не Эрос, но высунувшая слюнявый язык похоть! словно стоит подросточек за дверью и в щелку или в замочную скважину, высуня язык и облизываясь, дыша часто-часто, а с языка-то каплет, — подглядывает на пышную бабу-храм, что гола и самостна в соседней комнате кустодиевски возлежит Нет нигде властного обладания женщиной, а елозенье по ней Секс русский у Бунина и Арцыбашева (предполагаю) — это:

«Дяденька, а я тоже могу!», что русский мужчина-отрок кричит вдогонку мировому Эросу Но и этот поднимавший голову был подкошен! война империалистическая, революции, гражданская — всех опять сняли и погнали с мест, отделили мужчин от женщин «Дан приказ ему на Запад Ей — в другую сторону» Только, было, начало крестьянство застолбляться и корень пускать, чтоб было чем хлеб подавать тем, кто на большой дороге, — как опять высылали набольшую дорогу-все перемещать, перераспределять («кто был ничем — тот станет всем»: будто это переложением вещей и переодеванием в барские одежды и переселением в усадьбы сделать можно! — как дитя, что папину фуражку надел и кричит: «Вот я моряк, капитан!»). Женщин — в кожаные тужурки: «свой парень», «товарищ рабфаковка» — опять замущинились (читай «Цемент» Гладкова и «Виринею» Сейфуллиной)

И зачем это нужно было: давать приказ ему — на Запад, ей — в другую сторону? Отчего не вместе? — Да оттого, что, глядя друг на друга, жалеть себя и другого начнут и не столь самоотверженны будут в труде и борьбе, чтоб «как один умрем в борьбе за ЭТО», в труде, на благо и со имя (чье-то — Х-а, ветра)… Ведь опять не на жизнь сила идет, а на подготовку условий к жизни будущих поколений — т е. опять отсыл и жизни, как и ответственности, — от себя, куда подальше: пусть они живут, дети, а мы-то уж как-нибудь перебьемся, затянув пояса потуже. Это все вознесено в красоту подвига и жертвы, опоэтизировано, восхищено. Но, с другой стороны если посмотреть, это прикрывало голость, беспомощность и незнание, как можно жить радостно и хорошо: коренно, плотно, богато, и не в отсыле, для кого-то, для дяди — а самим..

А жить-то, есть-то, любить-рожать-счастливиться кто за вас? Пушкин будет? — вот как надо нас спросить. А мы все спрашиваем: А работать-то, а страдать, а жертвовать-то кто за тебя — Пушкин будет? чужой дядя. «Богато жить» — язык-то мудро указывает: «Богато» — и значит: «как Бог», по-божески и в совести. А вместо конституции, основного закона языка, стала действовать установка: «есть мненье» (где-то — «Там!» — указуя вверх), что жить по-божески — это бедно жить, не жить… И это — основная проповедь русской, высокосовестной литературы: Достоевский, Толстой и т. д.

ЭРОС ХОЗЯЙСТВОВАНИЯ

Хотя нет, Толстой-то явно чуял эту загвоздку: Левина мысль — о хозяйствованьи в России на земле. «Все переворотилось и только начинает укладываться…» — но в том-то и дело, что вместо глубокого укладыванья, когда чуть затрудненья пошли и не понравилось: «не то что-то…», — развод укладыванью дается, прогоняется уклад и порядок — и вновь переворачивать, перекладывать (а не укладывать), т. е. опять не в глубь и вертикаль, а вбок, в сторону, с места на место, через большую — теперь уже железную — дорогу, или по воздушной трассе русской истории нового времени. Итак, как пахать (обрабатывать) русскую мать-сыру землю,[107] как быть с ней, как жить с ней — это тот же абсолютно вопрос, что и: как мужчине русскому любить русскую женщину, как быть с ней, как жить с ней- в семье ли, еще ли как? Недаром и у Толстого в «Анне Карениной» судьбы двух муже-женских пар именно существенно связаны: у одних, Левиных, — с землей, жизнью в деревне и в Москве — патриархальной — тоже большой деревне А у Анны с Вронским — все большая, железная дорога (в поезде встреча, потом туда-назад снуют: в Москву-Петербург да за границу, нигде долго не сидят, везде неуместны) да казенный дом. город, Петербург, служба административная — Каренин, военная — Вронский; потом искусству-светскости предаются — на итальянской вилле Жизнь такая увесистая, таких мощно-прекраснотелых, кровяно-плотных людей, как Анна и Вронский, — в пшик, на ветер рассевается — из-за чего? Из-за уже где-то до них совершенного, учиненного кем-то из их предков греха! обрезания коренности, переезда от земли в город — а дальше уж пошла писать и швырять губерния с места на место, да и под поезд угодить Но, как выше сказано, России нужно два мужа: государство и народ — и как не может быть выбора: «или-или», что один плохой, а другой — хороший, так нет и у Толстого идеи заменить и вытеснить в России Левиным и Кити — Анну с Вронским. Из этих пар на теле России возникают два целостных Человека-андрогина. Эти два вида помещены здесь рядом, в одном времени, тогда как это два звена эротического акта русской жизни, которые в истории можно созерцать распределенными во времени: когда Россия живет ладно с государством и цивилизацией (при Петре I, например) — с царем, а когда и со смердом, а когда и с вором (время Смуты). А по сути, всегда одновременно и с тем, и с другим, и с третьим… (Блатной мир, например, сейчас — живое море…)

Чем бы стала русская князе-мышкинская и левинская совестливость-то и духовность жить, если б не было преступающих и берущих на себя ответственность, грех плодящих жертвенных агнцев — бяк и бук — Анн и Вронских? На Левиных и Кити ей и развернуться негде — пищи нет. И как тощи проблемы, что на них возникнуть могут, — и как пышно ветвисты те, что на согрешающих цивилизацией Аннах и Вронских — возникают! Тут и искусство, и закон-развод, и все на отрыве усилено и ярко! И любовь к сыну и т. д. А вот на Федоре Павловиче Карамазове совестливость ух как завихриться, взвиться, пышным древом разветвиться смогла! Он-то, подземный, полу-вземльушедший, как дологосный Уран или Хронос или даже Эрос-Хаос, что всему причина. Он еще айсберг с толщей, а те уж — Алеши, Мити это птички, голуби на вершине айсберга, на солнышке греются, летают, чирикают. Они уж воздушные, светерные. Иван же рассудочно-государственно-аппаратный цивильный и Петр, законодательный. Федор Павлович — этот угреватый, кроваво-пенистый фалл — кряжистый, скособоченный (недаром и на Лизавету Смердящую отвлекся и под забором пришпилил). Это языческий божок русский, леший. Панда, именно Пан: такой же корявый и на всех распространяющийся: недаром его это думка, что в каждую женщину без памяти влюбиться можно и сладострастнейше сочетаться, ибо в каждой есть какой-то такой особенный склад, и если до него докопаться — то такую это именно ни с чем другим не сравнимую сладость составит (вон — Грушенькин изгиб, например), что дух захватывает

Вот почему убийство Федора Павловича — это космическое (а не семейное лишь) дело: в нем оскопляется Уран, в нем поколение мелких, но уже личных, световых богов — Зевсов — поднимает руку на Крона, на Хроноса, т. е. корень свой убили и подрезали (греки-то мудрее: Урана — лишь на время оскопили, Хроноса — в Тартар запрятали, — т. е. всех в бытии: к его обилию, жизни и разнообразию — сохранили), а здесь убили, преемственность разрушили, а потом восстановить захотят (как церкви — «памятники старины» реставрировать) — да поздно: уж не сотворишь ныне того, что в азарте и беспамятстве крушилось в запойно-разгульное, хмельное время, когда сорвиголовы и куполятами — церковными головками швырялись. И так, все заново, на пустом месте мнят в России всегда строить — будто до ничего не было..

Но в том-то и дело, что Федоры Павловичи — не убиенны, — да и все не убиенно, и все всегда есть и полностью: в земле ли, в воздухе, в ветре, в памяти, в слове, в раскаяньи, в чувстве греха и вины — есть, пребывает, сохраняется — и вновь воплощается, оседает, материализуется, видимо становится в новом обличьи: такова вечная жизнь и бессмертие всего — и глядят на нас и в 1967 г. олимпийские боги[108]..

Но вернемся к загвоздкам Левина на земле, имея в виду, что земледелие — это любовь с землею, так же, как соитие — возделыванье женского лона. (Так что вот и экономика и политэкономия вполне входят в орбиту Эроса и нашего рассмотрения.) Но предварительно выясним то, что бросил выше: о жалости. Что есть жалость как вид любви, слияния? В жалости — прижимают, гладят, глядят, утирают слезы — т. е. поверхностно, все на поверхности тела женщины; ухаживают (обрабатывают землю), утешают-утишают — без проникновения, внедрения телесного.

Жалея, сохраняют в целости и неприкосновенности — как раз не трогают. А в страсти — вон как в видении ев Теодоры мы видели распарывают, все кости зубилами пересчитывают и душу вытряхают Видно, велика русская земля — да как белотелая русская красавица — тонкокожа, голубенькие венки просвечивают! недаром такие неглубокие здесь колодцы ткни — и вода пошла Так что любит она обращенье нежное, обходительное — при всей своей большой комплекции и рыхлой массовидности погладить, приголубить — тогда тает и легко отдается — из благодарности, нежности, опять же жалости, а не обязательно из влечения, раз тебе хочется — на, мне не жалко; но сама вертикально-коренного сотрясения (оргиастического землетрясения) не испытывает или редко… А что ж: зачинать — зачинает, плод дает

«Чего вам боле?.» Что неказист, не сочен, не развесист, не богат? — А на что он? Может, он здесь по климату не подойдет — пышный-то и богатый! Завянет и сникнет в итоге, а сморчок — он долго протянет. Вон как верблюд в пустыне, воды ему мало надо, и хорошо живет и тянет А начни его поить и распаивать — да он станет жаждать уже где-нибудь на полпути до оазиса; что ж тогда ему каналы с применением техники и энтузиазма туда проводить? Был хороший верблюд, — а станет плохая лошадь. Так, что ли? Этого хотите? Вот, пожалуй, таковы внутренние аргументы и космические основания, по которым мужики Левина, как ни старался он приохочивать их к делу: и заинтересовывал, и участие в прибыли предлагал, — все норовили как-нибудь стороной работу обойти, а все — потихоньку да полегоньку, — так вроде само и идет и сама собой работка сделается: в лес не убежит Левин у Толстого и уперся в главный для России и космический и политэкономический пункт: нежеланье народа более энергично и рачительно эксплуатировать землю. «Левин начал этою зимой еще сочинение о хозяйстве, план которого состоял в том, чтобы характер рабочего в хозяйстве был принимаем за абсолютное данное, как климат и почва, и чтобы, следовательно, все положения науки и хозяйства выводились не из одних данных почвы и климата, но из данных почвы, климата и известного неизменного характера рабочего» («Анна Каренина», ч. II, гл. XII)

Значит, русский ум Толстого, во-первых, восстает против западноевропейской вещно-предметной науки, которая исследует и высчитывает объективные факты: климат, почва, что могут и должны дать «при правильной агротехнике», — и тупа перед «психологическим фактором»: хотенье или нехотенье земледельца; или полагает, что можно эту волю земледельца организовать и науськать его на землю (как подпустить жеребца на кобылу), если создать ему хорошие социальные условия: производственные отношения. Но «отношение» — «ношение», вещь поверхностно-горизонтальная. А земледелие — любовь, е я — вещь глубинно-вертикальная: и без, охотки, без того, чтобы сучка захотела, — у кобеля не встанет, вожделения не будет Нельзя возделывать землю не из любви к ней, не из самозабвенно-вертикального в нее влечения, а ради чего-то другого лишь бы отнести плод как средство заработать и продать на рынке — и купить телевизор Отнести плод земли от земли вскормившей — это как ребенка отлучить от матери и передать в руки приходящей женщины или вообще — в ясли, на механические руки Оттого и получается американское продовольствие: химизированный безвкусный хлеб, искусственно ускоренно наращивающееся мясо — и рекламно-механические улыбки и стандартные реакции людей среди взаимозаменимых лично-любовных от-ношений1. Без трагедии — умирающего и прорастающего зерна. Когда же плод земли на ней же поглощается, тогда — навоз (а не химическое удобрение), тогда плод и продукт жизнью питателен, поддерживает именно живую жизнь, а не просто продолжительное существование Так что Левин хорош тем, что вводит душу земледельца. Но к чему он ее плюсует? К «климату» и «почве», к «объективным факторам»: по ведомству науки агротехники — соглашается их там оставить. А по сути — что? Ведь под этими-то словечками, научными терминами, прикрыта сама земля, мать-сыра, женщи-на. Выходит: душа, охотка земледельца во внимание Левиным принимается, а женщина-Земля оставляется обездушенной будто может так быть, чтобы желанье или нежеланье земледельца пахать землю на нем лишь и замыкалось, а не было обоюдным влечением будто приступ земледельца к работе, его настроенность на работу не оттого, что весной, например, пары и дымы, волнующие зовы поднимаются с груди земли, — как ароматы женского тела бьют нам в ноздри и наливают нас вожделением, или густые пряные травы в пору сенокоса зовут взять себя… (Шолохов-казак умел это сказывать). Собственно, Толстой-художник и душу, и Эрос земли живописует (ср Левин на сенокосе), но рассудок его более холостой и скопческий: хочет соединить целостную душу (которая вся состоит из любви и влечений), — с механическими лоскутами, понарезанными наукой из земли и обозначенными ярлыками «климат», «почва». Он не понимает, что русский Эрос — между русским человеком и его землей — не выдумка и не мистика, и не «грех» тем более, а живет и определяет и время, и сроки, и характер вспашки даже: на сколько сантиметров (обычно неглубоко, как и колодец, — потому мог Терентий Мальцев предлагать вместо плугов какие-то лущильные диски-колеса). Мне кажется, обедняете Америку (Прчмеч ред)

Оттого и решить ничего не может (ибо соединить человекаработника можно не с «климатом», а с душой же, с порой, не с «почвой», а с кожей и телом) Левин, упирается в то, что мужик не хочет работать, — и надрывается, и ищет выхода в изменении условий и хочет стимулировать, мастурбировать не стоящий фалл, не работающий инструмент, но тот после всякого искусственного взбадривания снова опадает! отлынивает работник чует обман в барине и его замыслах И это не просто предубеждение (от веков эксплуатации помещиками) крестьян, но из твердого убеждения и верного знания, что барин, живущий на втором этаже, в каменных палатах да уже наполовину в городе и выдумывающий из книжек, не может так чуять запроса земли, что ей надо, как крестьянин, сидящий в дереве избы на земле — прямо голой, тело мужика ее нюхом чует- как собака — дичь Обман в предложениях Левина лишь на поверхности можно толковать так, будто крестьянин чует своекорыстие барина Нет, подвох здесь глубже крестьянин чует, что барин ошибается против земли, обмануть хочет ее работников, и сам обманывается, по недоразвитию новоумению Как, глядя на дорогую, родную, поблекшую, постаревшую, похудевшую, измученную жену или сестру, тебе хочется еепогладить, слезы утереть, утешить, успокоить, — те именнопожалеть — приголубить, но пронзать, рвать и терзать вспарывать, вспахивать нет никакой охоты вожделеть к ней не можешь, желать ее, алкать (значит — съесть, проглотить — погубить), но именно сохранить ее в неприкасаемости и унежить — вот что хочется, — так и русская земля, видно, хочет к себе именно такого- супружеского как братски-сестринского, с легким акварельным оттенком желания — лишь бы, лишь бы фалл вставал, плуг пахал и семя имело б канал для просочения, но не для страсти И потому в России ретивый начальник, все замышляющий, переделывающий, что шибко активничает и торопится, — самый дурной это самодрочащийся в пустоте фалл- всех теребит без толку, и все равно у него ничего не выходит 19 III 67 Итак, продолжаем исследовать чего ради святость, летучесть, легкость души в русском народном человеке (мужчине), его не коренность, но легкая переносимость, беззаботность, довольство малым, пренебрежение к «материальным благам» юродивость, даже отвращение от хлопотливого свиванья долговечного гнезда? Такой характер мужского начала, наверное, взыскуется женским, поскольку оба они должны составить целостного Человека по-русски, образ русского Двубого Так вот: каково вожделение, страсть, притяжение и желание, чтоб как с ней обращались — у России, женщины, матери-сырой земли, если взять ее как субъект русской истории? Каков тип русского влагалища и его воля к народу и государству9

Очевидно, не столь глубоко оно, сколь широко. Волга — влагалище) в песне «глубока, щирока, сильна»; но первое не совсем верно: плоски и мелководны русские реки, озера, недаром легко переходят в болота — общую нерасчлененную сырость. Глубоки воды и женские страсти в горных озерах, в морях-океанах, а это все — Море-Окиян — за пределами России. Зато русские страсти разметисты — в ширь, в разгул, как душа — нараспашку: ветер-ветер

Плодородящий слой земли в России не глубок даже в среднеевропейской полосе — не говорю о Сибири, где вечная мерзлота с глубины 1–1,5 м вообще препятствует проникновению к глубинной жизни. Везде, значит, в России остается лишь выход к жизни широкой и возвышенной

Глубокая вспашка вредна и в сероземе среднерусской полосы: рыхлит, выветривает, убивает сыроземность, теплоту и влагалищность самого плодородного и жизненно чувствительного поверхностного слоя тела русской земли. Но и русская женщина, хоть телом пространна, дебела и вроде бы и глубока, когда распрострется, чувствительный огневодный — эротический слой имеет именно на поверхности, а далее вглубь — вечная мерзлота. Оттого хочет, чтоб ее гладили, били, мяли (все по вне: синяки и кровоподтеки — сладострастие русской бабы), а в соитии ей сладко, когда ей разворачивают губы, ходуном ходят, расширяя ее воронку, толкаясь в разные ее бока. Снова слова народные припоминаются тут: «Эх, Семеновна, баба русская: ж… толстая, п…. узкая». Или: «п…. - не улица: прогребешь — так стулится». Это свойство болотистой земли: послушно разверзаться — и свертываться: опять тесна и готова к любому расширению. Недаром и «полезные ископаемые» в России залегают близко к поверхности и разрабатываются открытым способом (Курская магнитная аномалия, гора Магнитная — целый нарост плодородия не в глубь, а под кожей прямо); вообще весь Урал — как внематочная беременность: недра выворочены, подняты вверх; то же нефть волжская — в отличие от глубокой бакинской и т. д. И слой залегает не глубоко, но на большой территории. Я понимаю: в Грузии ископаемые — недра обнажаются при глубоких сбросах и складчатых горообразованиях. А здесь мирные сглаженные холмы (не горы даже) — выветренные и обнаженные. Оттого и фалл русского мужчины не столь длинен и остер и тонок (как у народов более южных, типа минаретов, что приспособлен, как бур, для глубинной работы — в песках колодец бурить), но короток, широк и толстошей, как барабаны глав русских церквей, кряжист и загребист, чтоб вширь поддавать и разворачивать. «Маленький буёк в п…. королек», — говорится

В России фалл не столь длинен и остер должен быть. Пусть короток (в России небо нависшее, низко), да широк — коренаст и кряжист. Недаром стишок есть: «Возле речки — неширокой/ Старичок жил — невысокий./ Жил лениво, спал, посапывал:/Семя он себе накапливал./ Ка-ак накопит, ка-ак нальется — /Цельный год потом (гр)ебется». Эта байка — тоже бабье слово (от бабы и я ее слышал): старичок-снохач, крепкий, загребистый, сухостой Распутин. И речка — вода (женщина), и речка (влагалище) — неширокая. «Вот это интересно: Девка толста — кунка тесна» — сибирское слово (от Владика того же). А старичок-фалл при ней — кряжист, широк в кости и налитой

И ритм русской жизни в байке этой зафиксирован: долготерпение, уметь ждать; зато раз в кои-то веки — будет разгул, запой, досыта. Владимир Максимов! писатель, когда зашел ко мне домой и я поставил полбутылки (что было), предложив выпить, — сказал: «Я не выпиваю». Я понял: «Я — пью», т. е. не размениваюсь по мелочам. Зато отдается очистительным загулам и промывательным душу запоям

Но это значит, что у России — той женщины, что распростерлась, еще по образу Ломоносова: от китайской стены до Каспийских степей, — вечная жажда, точнее, — кожный зуд: чтоб ее покрыло («покрыть» — и термин случки животных) населением, чтоб человечками насел на нее народец повсюду. При неглубоком плодородном слое земли и при ее бесконечной распростертости, ясно, что России не столь хочется, чтоб народ укоренялся и углублялся в нескольких точках (что становятся ей больно раздражительны, как язвы на теле и местная сыпь), но чтоб непрерывно расселялся, двигался по ней, метался и мотался по ее дорогам, как странник — божий человек и перекати-поле, нигде надолго не задерживаясь. Летуны, «шатуны» — недаром есть и секта такая в русском христианстве. И обилие бесприютных, блатных, разбойных — птиц большой дороги, ее обслуживающих и клюющих, — постоянный фактор русской жизни: всегда кто-то в «бегах», «в нетях», на отхожем промысле, на вербовке по договору, на поселении и в ссылках, на каторге, в лагерях, в командировке — временнообязанные, на военной службе, по путевке райкома — брошен на целину или укрепление

Россия с неизбывной ее жаждой к никак не могущей совершиться колонизации (от Ермака до освоения целины), что еще отметил В. О. Ключевский, вселяет этот зуд — «охоту к перемене мест» и чувство необязательности именно этого места — в население. Оттого слаба здесь «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам», — что чутко отметил Пушкин: т. е. недостаточно преемственности и традиции, в глубь веков, т. е. по вертикали на одном месте — уходящей (Чаадаев тоже об этом горевал), а всяк и всякое общество начинает словно на пустом месте

Точнее: есть в России преемственность не столько по вертикали, но постоянно действующее силовое поле разметыванья, выкорчевывающее людей с несколько насиженных и обжитых[109] мест и выбрасывающее их в другие И они поэтому — эти новые места — не чужие, но скоро такие же свои, родные, но, правда, без особой привязанности и с готовностью быть опять унесенными ветром Итак, в России традиция — прерыв и сметание традиций, т. е. отсыл вертикалей — в горизонтали Традиции в России не вглубь уходят радиусами, — но дорогами по окружности и ее касательным в мировое пространство расходятся (Вот почему здесь в космос естественно первыми было слетать) Эти тяготения море зовет, Сибирь зовет, космос зовет, комсомол зовет- откликнуться на призыв, «Эхо»-русского поэта и т. д. — все эти, съемные и снимающие сигналы интимны и родны для слуха русского человека, а не бурчанье и чревовещанье земли и отеческих могил: «Не в наследственной берлоге, / Не средь отческих могил, / На большой мне, знать, дороге / Умереть господь судил» (Пушкин) Вот почему «Из края в край, из града в град / Судьба, как вихрь, людей мятет, / И рад ли ты или не рад, — / Что нужды ей? Вперед, вперед!» — так расширил Тютчев стихи Гейне «Es treibt dich fort vom Ort zum Ort «И когда Маяковскому понадобилось создать соборный образ русского мужчины, адекватный той ломоносовской России, распростертой от Великой Китайской стены, с уральскими грудями, — то, естественно, явился ему образ Ивана, что носится по дорогам, чтоб быть вездесущим, из края в край пропахивать вширь лоно России! «Россия / вся / единый Иван, / и рука / у него / Нева, / а пятки — каспийские степи» И что он делает? «Идем! / Идемидем! / Не идем, а летим! / Не летим, а молньимся / Идти! / Лететь! / Проплывать! / Катиться!» И когда в русском переплясе поют- «Эх, яблочко, да куды котишься? / Ко мне в рот попадешь — не воротишься», — это же песня русского влагалища: оно, гребаное в рот, — сладострастно поджидает катящегося русского мужичонку — колобок молодой — яблочко наливное где-нибудь на сахалинской каторге — воронежского парня (Не случайно есть и такая травестированная божба «В рот меня гребать — слоеным пирожком!» Опять, кстати, матерное слово выдает, что субъект слова здесь не мужчина, а женщина, мат, значит, — слово России, а не народа русского) И образ целостного Человека у Горького в поэме не случайно таков, что Он, Человек, — идет, все вперед и выше! (Человек в поэме «Человек» литовского поэта Межелайтиса, в народе-земледельце, плотно оседлом и неподвижном, — стоит, воздев руки и вросши в землю) Но благодаря этому кожному зуду России, человек-мужчина, вырастающий искони в ее разметывающем магнитном поле, отродясь привыкает к тому, что его в любой момент могут содрать с места, так что перестает делать даже тот минимум глубинной вспашки: работы, возделыванья по вертикали, — который все же требуется русской матери-сырой земле. «Левин () продолжал излагать свою мысль, состоящую в том, что русский рабочий имеет совершенно особенный от других народов взгляд на землю (.) Этот взгляд русского народа вытекает из сознания им своего призвания заселить огромные незанятые пространства на востоке» (Анна Каренина», ч VII, гл. III). Но это значит, что он, предчувствуя возможность снятия себя с места, ощущал себя постоянно временным жителем здесь — даже там, где родился и умирает, всю жизнь недвижно прожив. Оттого он и работал здесь как-нибудь, перебьемся, нехай — небось сойдет, обойдется (все от корня «идти»), образуется, надеясь на авось да небось и что кривая вывезет «Авось» — есть твердая и именно реалистическая категория русского быта (бытия) — и означает, что действительна в России как раз возможность вообще — т. е. всякого бытия, чего угодно, любого чуда, чего и не предположить, — и вечно ожидательно умонастроение русского народа..

Щедрин в «Приключении с Крамольниковым» писал о России как стране волшебств, а ныне и рационалистические немцы ублажают это наше самочувствие кинофильмом «Русское чудо». Таким образом, русский мужчина в отношении к своей родной земле оказывается нерадивым — т. е. полуимпотентом, недостаточным, полуженщиной, пассивным, несамостоятельным, а вечно чего-то ожидающим, безответственным иждивенцем, ребенком, пьяненьким сосунком водочки на лоне матери-сырой земли т. е. святым и блаженным, которого можно жалеть, но который уж совершенно реализует и развивает лишь материнскую сторону в русской женщине А надо же ей когда-то хоть раз в кои-то веки почувствовать себя вожделенной супругой! И вот для этого является время от времени Чужеземец — алчущий, облизывающийся на огромные просторы и габариты распростершейся женщины — Руси, России, Советской России То варяг, то печенег и половец, то татаро-монгол, то поляк, то турок, то француз, то немец всасывает их всех в себя, соблазняет, искушает русская Ева — видимо, легкой, кажущейся доступностью и сладостью обладания «Земля наша велика и обильна Прийдите и оволодейте нами», — просят русские послы-полуженщины самцов-варягов от имени России. «Земля наша богата, / Порядку только нет», — то же слово и в XIX веке Россией возвещено через поэта Алексея К. Толстого

Значит, опять какой-то другой Мужчина нужен, чтобы порядок Завести: немец, социализм ли, нэп ли, совет ли, колхоз ли, еврей ли, грузин ли и т. п. — и все опять тяготеет к тому, чтобы сбагрить, отбояриться, сдать иностранцу на откуп, в концессию нехай он возится! — или позаимствовать иностранный опыт..

Тяга отмахнуться от дела: подписано — так с плеч долой Потому столь героические усилия надо было предпринимать цивилизаторским силам в России Петр I, партия большевиков, — чтобы приучить брать на себя ответственность, свои опыт и самочувствие вырабатывать А то до сих пор легкая самокритика в русских. «А, русский человек — самый дурной, буевый!» — говорил мне грузчик Володя в Коломне, сам чистокровный русский и бывший блатной — Вон евреи, грузины, латыши, любые малые — как друг другу помогают, а у нас — хоть дохни — не пошевелятся!». Но оттого и помогают, что малые народы плотно (т. е. плоть к плоти) привыкли жить, так что зияние то, что упал кто-то рядом, — остро ощущается А в России земли вдоволь, эка невидаль — добра сколько хочешь, бери — не надо; простор каждому, люди привыкли к зияниям, к неприлеганию — и пассивность к земле и в пассивность друг ко другу оборачивается. Русская же артель, артельность, мир, община, когда образуется, — действительно сила и братство, но именно узко своих, наших, как микросекты (а ты — тоже русский, но «не наш» — так отгребись и катись к матери!) И это-все временные объединения (как шайки), что лишь для совершения однократного труда-работы-боя, т. е. соития, пропашки, возделыванья земли, ибо у одного силы и напора не хватит продраить ее, а лишь если артельно: Навались, ребята! На рраз! — тогда, лишь хором обслужить-выгребать Россию в той или иной ее точке, деле могут Тогда раззадорятся, разозлятся (это все — энергетические импульсы, виды вожделения) — и подбадривая, и подгребывая, и подстрекая друг друга шуточками, задирая, — веселей работа спорится И русская «Дубинушка» Эй, дубинушка, ухнем! — это русский Приап, хотя тоже женским падежом (как и мужчина) обозначен, — совокупный, артельный, как многоглавый храм русский или семейка грибков-боровиков Но главная все равно мечта «Эх, зеленая, Сама пойдет! Сама пойдет!. «- те опять чтоб без усилий — сама земля бы, женщина, работа спорилась, была бы активна и всасывала в свою воронку, — но не чтоб мы, мужчины, усилие применяли И в славословии русскому артельному Приапу — Дубинушке (ведь и Иванушка, и Никитушка с женским окончанием! любовный суффикс этот опять обнаруживает женский-детский характер русского мужчины — как сосунка матери) — недаром его самоопределение совершается в отмежевании от чужеземца, немца! «Англичанин — мудрец, чтоб работе помочь, / Изобрел за машиной машину / А русский мужик, коль работать невмочь, / То затянет родную «Дубину»





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!