Общество анонимных алкоголиков 1 глава




 

Одышливый привратник славянской породы, едва переставляя ноги, показывает мне комнату. Я открываю дверь. Подозрения вспыхивают с новой силой: напрасная затея, в этой дыре я и двух дней не протяну без выпивки и наркотиков. Клетушка три на три метра. Затертый ковер, пропахший кислым пивом. Комод с расхлябанными ящиками. Тощий матрас поскрипывает на ржавых от мочи пружинах.

Ну что ж, этот гнусный крысятник – самый дешевый мотель, который удалось найти. Зато расположен на Шестой улице, недалеко от Маркет-стрит – практически в центре города. Правда, вокруг одни ночлежки да винные лавочки.

Я ложусь – и тут же засыпаю. Снится разная суетливая дрянь: погоня за ушедшим автобусом, поиски туалета на вокзале, попытки прочесть спортивный раздел в газетах, написанных на диком диалекте…

Наутро жизнь выглядит веселее. Я встаю ни свет ни заря – прочь из блошатника!– и отправляюсь бродить по улицам Сан-Франциско. Навстречу попадаются одни алкаши, наркоманы да городские кретины: жадно заглядывают в глаза, пытаются затащить в свои драмы, в болото дрянных проблем, сорвать отступного. Caelum non animum mutant qui trans mare. «Уезжая за море, меняем лишь небо, не душу». К черту парад уродов! Не хватало еще копаться в чужом дерьме! У самого проблем хватает.

Я направляюсь в район Мишн – позавтракать в какой-нибудь блинной. Прохожу по Кастро, затем по Хайт-Эшбэри, затем спускаюсь по Лоуэр-Хайт. Заглядываю в британский бар, чтобы спросить пирожков и чипсов, однако, вспомнив о нуждах Кибби, перемещаюсь в американскую столовую и беру диетическую курицу с салатом без соуса.

Зайдя в книжный магазин, я неожиданно натыкаюсь на редчайший сборник стихов Арнульфа Эверланна в переводе на английский. Я этих норвежцев, помнится, запоем читал. Вечера напролет просиживал с книжкой на коленях, прихлебывая виски, смакуя вязкие строки, налитые черной тоской,– а затем, хлопнув дверью, выходил в дождливую ночь, призывно мерцающую гнилушками ресторанных огней, чтобы жизнью поверить гармонию грустной поэзии. Однако здесь, в безжалостном свете калифорнийского солнца, я вижу их истинное лицо: бунтарские обиженные стихи, этакий искусственный фольклор в прогерманском духе постверсальской эпохи, типа «у нас все отобрали». Характерно, что бедняга Эверланн в конце концов попал в нацистский концлагерь. Здесь эта книжонка ничего не стоит, однако за океаном какой-нибудь депрессирующий соотечественник выложит за нее хорошие бабки. Ублюдочный продавец дерет с меня три доллара; посмотрим, сколько она потянет на аукционе «и-Бэй».

Воодушевленный удачей, я захожу в интернет-кафе под названием «Мышиная жопка». Кухня в заведении японская. Мой внутренний шотландец требует чего-нибудь жаренного в кляре, чтобы хрустела корочка, однако я заказываю богатое белком сашими. У безмятежной официантки черные волосы до плеч, очки в тонкой оправе, гибкое стройное тело. Большинство мужчин предпочитает пышные груди и зады – и тут они правы, конечно,– но мне важно, чтобы у девушки была должная осанка. Прямая спинка, как у боксера-новичка. Каково это – спать с японкой? Я улыбаюсь официантке. Ее лицо как картинка: невыразимо прекрасно и абсолютно неподвижно.

Я проверяю почту, сплошной спам. Хм-м… И тут до меня доходит, что я совсем недавно покинул Эдинбург. А кажется, будто годы прошли. Да еще и часовые пояса перемешались. Я открываю поисковик, набираю «Общества анонимных алкоголиков». В Сан-Франциско их сотни! По всему городу разбросаны. Наугад выбираю одно, недалеко от яхт-клуба – там вроде район поприличнее,– и направляюсь туда. Слушать исповеди спившейся швали мне просто невмоготу. Этого добра и дома хватает.

От хаотических блужданий хоть какая-то польза – я начинаю чувствовать атмосферу города, понимать его людей. Жители Сан-Франциско, похоже, делятся на три категории. Первая – это богатые. Белые, стройные и подтянутые, со своими диетами, личными тренерами и кучей свободного времени. Вторая – бедные, преимущественно негры или латино,– наоборот, тучные как на подбор, ибо вынуждены питаться высококалорийной жирной пакостью в дешевом общепите. Третья – бомжи. Тут преобладает черный цвет, латинские и белые вкрапления крайне редки. Эти снова худы, поскольку не могут себе позволить даже той жирной дряни, которую жрут бедные.

Собрание анонимных алкоголиков проходит в муниципальном здании странного вида: похоже на библиотеку, только без книг. Очевидно, некая общественная организация. Окружающие дома более современны, хотя ухожены едва ли лучше. Я прохожу по гулкому коридору. Пол бетонный, что нехарактерно для здешних сооружений (из-за частых землетрясений весь Сан-Франциско построен из дерева). Вдоль стен кадки с фикусами. Распахиваю двойные двери и оказываюсь в зале, отделанном дубовыми панелями,– полно людей, стулья полукругом. Стоящий в центре черноглазый небритый парень, с виду араб, указывает на пару пустых стульев. Остальные никак не реагируют на мое появление.

Публика большей частью зажиточная, молодая и белая – что-то вроде менеджеров среднего звена. Чернявый ведущий на их фоне выглядит категорическим инородцем.

Я присаживаюсь на свободный стул. Слева от меня дядька в чопорном костюме, справа – девчонка, примерно ровесница. На ней красно-белая футболка на голое тело, без лифчика. На груди надпись «ОЖИВИСЬ». Огромный нос выезжает из густейшей копны черно-кудрявых волос. Должно быть, гречанка. Или латина. А мужик в пиджаке – обычный корпоративный сноб: короткая стрижка, очки, начищенные туфли. Вряд ли между нами возможен осмысленный диалог.

Люди по очереди встают и выплескивают однообразные нудные жалобы на злую судьбу. Я слушаю невнимательно: уши как ватой забиты. Хотя сидящую рядом девчонку слышно отлично – она то и дело возмущенно шепчет «пс-с, туфта!» или «ага, блин!». Меня, родившегося и выросшего в Лите, в семье радикальной поклонницы панк-рока, такое поведение приятно удивляет. Во время перерыва девчонка держится особняком; я подхожу и говорю с улыбкой:

– Не похоже, что тебе здесь нравится.

Она пожимает плечами, подносит к губам стаканчик кофе.

– Дешевле, чем реабилитационный центр. А суть та же. Правда, приходится выслушивать всю эту фундаменталистскую байду.

– В смысле?

– Ну, пафос этот религиозный. Клятвы с огнем в глазах: сухая завязка на всю жизнь!.. Допустим, было время, я подсела на бухло. Ну и что? Это ведь не значит, что я никогда ни капли в рот не возьму! Мне главное из залета выйти. А потом, когда пойдет нормальная жизнь,– почему бы не выпить в меру, если хочется? Я что, помру от одной бутылки пива?

– Угу, вот так и спиваются.

– Пс-с, чушь собачья!– У нее угловатое лицо, не лишенное привлекательности. Мне нравятся ее зеленые глаза и строго поджатые губы.– Ты что, действительно хочешь, чтобы твоей жизнью Иисус управлял?

Я представляю себе Кибби висящим на кресте. И тут же вспоминаю порнуху «Второе искушение Христа» – наверное, потому, что девчонка напоминает подружку Марии Магдалины из веселой сцены на троих. Я хихикаю, затем беру себя в руки и серьезно отвечаю:

– Я не хочу, чтобы ею управлял стакан.

– Ну-ну. Смотри, чтобы тебе в нагрузку Иисуса не впарили. Это у них популярный приемчик: одну зависимость меняют на другую.

В том видео, помнится, случилось как раз наоборот: впарили бедняге Иисусу. Толстым гвоздем для распятия – прямо в очко. Ничего себе приемчик!

– Ну, со мной такого не случится.

– Держи ухо востро,– предостерегает она, озираясь по сторонам.

Между прочим, в этом городе мне не помешал бы друг. А еще лучше подруга. К тому же непьющая. Идеальный набор!

– Кстати, о зависимостях,– говорю я, потряхивая бумажным стаканчиком.– Кофе у них как из унитаза. Как насчет чашечки нормального кофе? Где-нибудь поблизости, когда закончится это шоу?

Она поднимает брови, пристально смотрит в глаза.

– Ты меня снимаешь, что ли?

– Расслабься, я из Шотландии. У нас все проще: представители противоположных полов могут запросто выпить кофе без всякой задней мысли.

Она секунду обдумывает это вранье, затем соглашается:

– Ну ладно, можно и кофе.

От ее улыбки у меня приятно ухает под ложечкой: классная девчонка!

– А у тебя забавный акцент,– замечает она.– Я вот никогда не была в Шотландии…

– Замечательная страна! Приезжай, не, пожалеешь.– Я подбавляю в голос патриотического звона.

Перерыв заканчивается.

– Меня Дэнни зовут, кстати,– сообщаю я, усаживаясь на место.

– А меня Дороти.

Начинается второе отделение. Те же постылые, занудные истории. Но нам с Дороти уже весело: мы то и дело обмениваемся гримасами, когда из зала раздается особо убогая реплика. Я вообще плохо понимаю, что происходит вокруг… И вдруг – хлоп!– в ухе у меня что-то щелкает, и по щеке бежит теплая струйка. Кровь?! Я судорожно щупаю рукой – липко и вязко. Сердце скачет в панике: все, допрыгался, размягчение мозга!.. Но оказывается, это всего-навсего ушная сера. Пробка вытекла. Я украдкой вытираю палец о сиденье и удаляюсь в туалет. Тщательно мою ухо и щеку, чтобы избавиться от запаха серы. Заодно и отливаю. По цвету и консистенций моча напоминает вытекшую из уха дрянь.

Расплав урановых стержней.

Я возвращаюсь в зал, на душе неспокойно. По крайней мере слух восстановился. Собрание заканчивается очищающей молитвой. Мы с Дороти выходим вместе.

– У тебя есть машина?– спрашивает она.

– Я только вчера прилетел. Остановился в паршивом мотеле на Шестой улице,– сообщаю я неосмотрительно.

– О боже! Действительно, паршивее некуда… Вот моя тачка.– Она прикуривает и указывает на припаркованный через дорогу новенький белый автомобиль с откидным верхом.– Давай уже смотаемся из этого района.

Мы забираемся в машину, и моя подруга дает по газам – ее нос торчит гордым клювом из-под растрепанных кудряшек.

Я провожаю взглядом череду баров на Шестнадцатой улице: соблазнительные вывески, призывно открытые двери. Слава богу, моя спутница тоже в завязке.

– Парковка в этом городе хуже смерти,– цедит она сквозь зубы, выкручивая руль и занимая освободившееся местечко. Никогда еще не видел, чтобы женщина так лихо сдавала назад.

Тротуар перегородила толпа социалистов, митингующих против войны в Ираке. Я и не догадывался, что в Америке тоже есть бунтари.

– Вся правда об оси зла!– скандирует щуплая девчушка.– Кеннеди начал Вьетнамом!

Ее напарник пихает мне в руку листовку.

– Буш кончил Ираком!– продолжает девчушка.

– Что вы говорите!– Я укоризненно качаю головой.– Вот педик бесстыжий! А еще президент.

У митингующих вытягиваются лица. Дороти морщится и увлекает меня прочь.

– Ты совсем одурел! У нас так нельзя…

– А что я такого сказал? Сан-Франциско – либеральный город. Тут должны ценить добрый каламбур. Тем более что Буш и правда похож…

– Да нет же!– перебивает она.– Ты сказал слово на «пэ».

Ах вон оно что! Свобода по-американски. Пистолеты, значит, покупать можно, а слова на «пэ» – фигушки! Ладно, в чужой монастырь… И вообще для первого дня достаточно конфузов. Буду держать язык за зубами.

Мы заходим в кофейню. Полумрак, паркетные полы, вокруг низеньких столиков мягкие кресла. Декадентская атмосфера.

– Уютное местечко,– комментирую я.

– Да, мы с Гевином… это мой бывший… в общем, часто сюда ходили.

Я задницей чую, что меня пробуют на роль аварийного парашюта. Ну что ж, мне и самому парашют не помешает. Правда, после Кей была Шеннон – слегка смягчила падение. Да и я ей, надеюсь, тоже.

Украдкой разглядывая Дороти, я удивляюсь сам себе: надо же, сижу пью кофе с девушкой. И не на работе, а просто так! В Эдинбурге такое просто немыслимо. По крайней мере не в первый день. У кофе головокружительный аромат и терпкий, приятный вкус.

Ближе к вечеру, проголодавшись, мы заходим в мексиканский ресторан на улице Валенсии, под названием «Пуэрто аллегре». Зал набит под завязку, кухня выше всяких похвал. Дороти рассказывает, что ее фамилия Камински и что по отцу она полька, а по матери латина. Гватемальская кровь.

– А ты?– интересуется она.

– Кондовый шотландец, насколько я знаю. Если и есть какая примесь, то британская или ирландская, никакой экзотики. И вообще мы в Шотландии родословными не увлекаемся. По крайней мере своими. Эмигранты – другое дело, их мы строим по полной программе.

Я вновь думаю о Кибби: таких, как он, мы тоже гнобим, потому что они на нас не похожи. Особенно изгаляются обиженные жизнью алкаши-неудачники… Но фишка в том, что у нас есть потенциал. Мы способны на большее.

Блин, до чего странно! Болтаю с девчонкой – и ни выпивки, ни наркотиков, чтобы растормозиться. Мы сидим рядом, отодвинув столик… Трезвость. Давно забытое чувство. Сколько я держусь? Сколько дней без дурманной молнии опьянения, пронзающей от затылка до кишок?

– Что-то ты притих,– замечает Дороти.

– Ты тоже.

– Давай так: сначала я скажу, о чем думаю, а потом ты.

– О’кей,– говорю я, уже догадываясь, куда она клонит.– Я думаю, что, будь мы сейчас в баре, да еще после пары кружек, я бы тебя поцеловал.

– Нежности,– мурлычет она, придвигаясь поближе.

Мне особого приглашения не надо: подаюсь вперед, наши губы встречаются. Вот как все просто, оказывается! А ведь до сих пор я был убежден, что без шести-семи стопок «Баккарди» до этой отметки не донырнуть. Столько времени псу под хвост… Когда мы всплываем, чтобы подышать, спрашиваю:

– Ну а ты о чем думала?

Дороти смотрит с хитрым прищуром.

– О том, что у тебя губы классные.

Потом мы проезжаем по мосту «Золотые Ворота» и попадаем в район Сосалито. Останавливаемся на придорожной стоянке, любуемся закатом. Приятное погружение продолжается – я почти уже добираюсь до сокровенных глубин, тем более что лифчик отсутствует, а стоянка уединенная. Однако торопиться некуда. Не убежит. Истинный джентльмен не стремится засадить на первом же свидании. Разве что второго не предвидится. В Америке, думаю, те же понятия. Да и во всем мире.

Наконец Дороти отвозит меня в мотель – и тут я понимаю, что джентльмену в этот раз подфартило. Двое доходяг подбегают к машине и начинают стучать в окно, а следом подтягивается беззубая красавица с разбухшими ногами, толкая набитую скарбом тележку.

– О боже,– восклицает Дороти,– ну и местечко! Я тебя тут не оставлю.

– Да ладно, завтра что-нибудь поприличнее найду. Я же только что с самолета: не огляделся, въехал в первую попавшуюся дыру. Одну ночь как-нибудь переживу.

– Нет уж, дудки!– Дороти вставляет передачу и жмет на газ.

Машина закладывает вираж; доходяга вдогонку кричит что-то о Вьетнаме и о белых стервах за рулем. Дороти энергично показывает ему средний палец.

– Мудак, блин. Можно подумать, это я его на войну послала.

Мы скоро подъезжаем к ее квартире в Хайт-Эшбури. Вид здания наводит на мысли о районе, где родилась подружка матери Трина: шведский поселок в Пилтоне. Те же дощатые стены, тот же серый цвет. Впрочем, в солнечной Калифорнии это смотрится много лучше, чем в гребаном Пилтоне. Слава богу, один из наших правительственных кретинов наконец додумался, что огульно красить всю Шотландию в серый цвет – не самое лучшее средство для повышения национального духа, и теперь родные стены и заборы пестрят отрадным разноцветьем.

Квартирка у Дороти очень даже ничего: потолки высокие, краски яркие и свежие. Это если судить по спальне, которая обставлена, кстати, внушительными мебелями резного дерева. Остальных комнат разглядеть не удается, потому что Дороти затаскивает меня прямиком в кровать и трахает так, что глаза вылезают из орбит.

Обычно после доброго перепихона я вырубаюсь: не люблю постсексуальных интервью. Но в этот раз, то ли из-за временной разницы, то ли из-за острой мексиканской курятины в желудке, то ли просто от нервов, уснуть не удается. Лежу, разглядывая мирно посапывающую подружку, и думаю: ай да Скиннер, ай да сукин сын, уроженец Лита, старший инспектор эдинбургской управы!

За окном шелестит улица Апер-Хайт, вдали играют огни Кастро и Твин-Пикс. Я встаю, включаю телевизор – программ у них до черта и все до одной редкое дерьмо. Накатывает сонливость. Я возвращаюсь в кровать, под теплый бочок Дороти. Она сонно бормочет, я отвечаю поцелуем – и ее тело лениво обвивается вокруг моего. Я чувствую, что теперь ей хочется все делать медленно. Ну что ж, мы и не торопимся.

Утром мы завтракаем, и Дороти убегает на работу. У нее свой бизнес в центре города, фирмочка по разработке софта под названием «Вебсайты для всех». Я уже решил, что Дороти мне нравится. Особенно приятна ее чисто американская самоуверенность в восприятии окружающего мира – без британского чопорно-унылого снобизма, но и без сопливой мягкости. Позиция агрессивная, но разборчивая. В Англии все не так. Стоит англичанам дорваться до власти – и они тут же начинают сладострастно унижать всех, кто ниже рангом. Такова наша природа. Если победим, то обязательно поглумимся над проигравшим, а между тем скромность…

А, черт!

Над бедным Кибби, наверное, уже хирурги глумятся. Прикинув временную разницу, я выхожу и покупаю телефонную карту – звонить с домашнего Дороти как-то неудобно. Пока набираю номер, палец чуть не отваливается: цифр до хренища! Наконец эдинбургский офис отзывается, и мне дают Шеннон.

– Привет, подружка.

– О, Дэнни! Ну, как Калифорния?

– Отлично. Весело провожу время. Слушай, что там Брайан? Есть новости?

– Насколько я знаю, у него как раз сейчас операция.

И тут мою спину вспарывает нестерпимая боль. Голова кружится, желудок слипается в комок. Трубка чуть не выскальзывает из вспотевшей руки.

– Шэн, у меня… минуты кончаются. Я е-мейл пошлю… Ага, счастливо…

Я оседаю на асфальт. Повисшая телефонная трубка озабоченно прощается с пустотой. Моя голова безвольно повисает, тело наливается свинцом. Хочу позвать на помощь, но выходит лишь хриплый стон. Сощурив глаза, не в силах пошевелиться, я лежу под телефоном, облитый веселым калифорнийским солнышком, и сражаюсь за каждый вздох. А потом веки опускаются, и наступает…

Почему так холодно? Я весь дрожу, чертов халат ни фига не греет. Каталка бодро дребезжит – меня везут в операционный предбанник. А вот и анестезиолог – просит, чтобы я сосчитал от десяти до одного. А что толку? Все равно его наркоз не действует! Я на взводе, несмотря на успокоительную дрянь, которой меня накачали. И хирург… разве это он? Разве это доктор Бойс – в углу, в маске? Это кто-то другой!

– Доктор…

– Все хорошо, успокойся. Просто считай: десять, девять… Восемь.

Семь.

Шесть.

Пять…

Я бреду через парк, приближаюсь к своему дому. Вот уже крыльцо. На углу стоит Анжела Хендерсон, в глазах у нее блестят слезы.

– Я думала, мы с тобой друзья,– говорит она звенящим голосом.

Ты дурная девчонка, скверная девчонка! Я с такими не вожусь…

Хотя иногда она кажется хорошей.

Анжела всхлипывает, поворачивается и уходит, понурив голову. На ней синий свитер, клетчатая юбка и ажурные колготки. Я пытаюсь ее догнать – но сзади окликают. Я спотыкаюсь и падаю.

– ТЫ НИЧТОЖЕСТВО, КИББИ. Я ничтожество…

Я ничто…

Я ничто…

Я со свистом проваливаюсь в ничто… Где я? Это не мой дом. Это ничто. Я все падаю, падаю…

…воздух сгущается, превращается в жидкость, потом в липкий сироп. Падение останавливается. Подо мной стеклянная плоскость. Нет, упругая мембрана: прогибается, рвется – я проваливаюсь и вновь лечу, набирая скорость. Пытаюсь закрыть глаза. Бесполезно. Люди и предметы проносятся мимо, сливаются в полосы. Сейчас упаду и разобьюсь, только осколки брызнут…

…сгруппироваться в комок перед страшным ударом. Однако полет замедляется…

Кружится голова. И весь мир – снаружи и внутри – тошнотворно кружится.

Я умер. Я точно умер.

Отсюда не возвращаются, слишком далеко.

Слишком глубоко.

Хочу домой.

Глухо гудят голоса. Сперва я думаю, что это бесхозные мысли… нет, интонации чужие. Посторонние. Не хочу, не надо! Отвезите меня домой! К маме, к сестре. К отцу… Хочу, чтобы стало как раньше…

Это отец!

С виду, конечно, не похож, потому что у него нет вида. Но это точно он. Говорит гулким голосом: «Держись, сынок! Все будет в порядке. Держись! Ты нужен матери и сестренке».

Хорошо, буду держаться. Буду держаться.

Это был один из трех городских крематориев: внушительная структура с часовней, мемориальным парком и небольшим кладбищем. Ослепительное солнце внезапно нырнуло в тучу, и Беверли Скиннер почувствовала озноб. Подняв голову, она прикинула курс солнечного диска сквозь серую вату: скоро ли покажется?

Букетик цветов опустился на скромное надгробие. Сколько раз уже Беверли сюда приходила – всегда украдкой, в одиночестве,– а слезы неудержимо бежали по щекам, как тогда, на похоронах… Нечестно, все это нечестно! Она ведь была глупой девчонкой, ничего не понимала, а он – красавец, герой… Ужасная история. Надо было его простить. Все сложилось бы иначе. Стольким людям не пришлось бы страдать! Если бы она не связалась с подонком…

Нет.

Поздно, ничего не изменишь. Могильный камень никуда не денется.

ДОНАЛЬД ДЖЕФРИ АЛЕКСАНДЕР

12 ИЮЛЯ 1962 – 25 ДЕКАБРЯ 1981

Беверли опять посмотрела вверх, на тучку. Теперь она думала о сыне. Где бы ни скитался ее Дэнни, она молилась, чтобы он был здоров – и чтобы простил свою мать. Облачная кисея начала расползаться, но с севера уже натягивало новую, более серьезную грозу.

Я вижу, как над вершиной горы Потреро собирается гроза. Похоже, у них там будет нешуточный ливень. А над нами благодать, ни облачка. Вот что значит микроклимат! Обожаю солнечный свет – живой, энергичный, всезаполняющий. Его лучи, словно длинные пальцы кукловода, оживляют каждую судьбу, каждую городскую драму. Правда, зритель из меня плохой – с моим-то совиным расписанием.

Пауль постоянно ноет, что я слишком много работаю. Не может понять, что это значит – быть шеф-поваром. Пахать, когда другие отдыхают.

И вот он уходит, уходит… А у меня уже готова книга.

Любовник или книга? Жизнь или карьера?

Люди живут, не задумываясь об этих развилках; кажется, что выбор можно отложить на потом. Но наступает момент, когда откладывать больше нельзя. И ты вдруг понимаешь, что выбор давно сделан, а ты даже не заметил.

Кухню теперь придется оставить на Льюиса – но не для того, чтобы поехать с Паулем! Все гораздо проще: книгу необходимо рекламировать. Пиарить великолепного Грега Томлина… Разве этого я хотел? Мелькать в телевизоре, на газетных страницах, на обложках? Единственное, что я люблю,– это готовить. А приходится заниматься самопродажей. Хотя вроде бы кто мне мешал? Можно и кухню держать, кулинарить людям на радость…

Спрос – вот главный наркотик. Когда на тебя появляется спрос, в голове что-то щелкает. И превращаешься в раба, готового на что угодно, лишь бы оставаться в потребительской струе.

Но беса не обманешь: чем шире улыбка и холоднее сердце, тем страшнее упадок и запущенность в доме.

Я лежу на мягкой постели. На постели из моих собственных костей, которые, похоже, расплавились и пропитали матрас. Тело обнажено, лишь пах прикрыт тряпицей. Надо мной стоит Кей – в моей любимой серой вельветовой мини-юбке. А кроме юбки – ничего. Кей задирает подол и показывает гладко выбритый лобок, как у порнозвезды.

– Ты же никогда… не брила,– хриплю я.– Сколько я ни просил…

Она прикладывает палец к губам:

– Тс-с… Это секрет.

Она склоняется низко – крепкие грудки нависают над лицом, черные волосы струятся водопадом… Пахнет свежестью и солнцем…

Я слышу шум и приоткрываю глаза. Ослепительный свет. Я лежу на тротуаре рядом с телефоном, как последняя пьянь. С трудом поднимаюсь на четвереньки. То ли усталость виновата, то ли жара. То ли алкогольная ломка наконец наступила. А может, все вместе. Может, Кибби-громоотвод на таком диком расстоянии неэффективен, и приходится за все платить самому.

Несмотря на одуряющий зной, я дрожу от озноба. Встаю, ковыляю к дороге, ловлю такси. Возвращаюсь в квартиру Дороти. Остаток дня провожу на диване, лениво листая «Хроники Сан-Франциско» и наугад тыкая пульт – из шестисот с гаком программ можно худо-бедно смотреть только шоу «Займемся ремонтом» на канале «Би-би-эс Америка 163». Дороти, к счастью, возвращается не поздно – и без передышки закрывается в кабинете, на ходу виновато бросив:

– Извини, милый, надо кое-что доделать.

Ну вот, я уже превращаюсь в привычный предмет обстановки.

– Не вопрос, малыш!– Я подмигиваю, борясь с головокружением.

Свежий воздух не помешает. Выхожу на крыльцо, дышу полной грудью. Может, уровень сахара понижен? Вернувшись в квартиру, я наливаю себе апельсинового сока, делаю кофе, намазываю бублик арахисовым маслом. Подумав, снимаю излишки ножом: жирная штука, бедному Кибби это сейчас ни к чему. Как, впрочем, и кофеин. Я отношу кофе Дороти.

– О, спасибо, милый!– радуется она, не отрываясь от экрана.– Для меня это как солярка для трактора.

Что ж, намек понятен. Я тихонько разворачиваюсь и возвращаюсь к своим бубликам. Из головы не идет Брайан Кибби. Даже океан не помеха – его судьба по-прежнему в моих руках. Или нет? Может, сила заклятия обратно пропорциональна расстоянию? Может, он вообще вышел из радиуса действия? Живет сам по себе, никак со мной не связан, и переживать о нем не обязательно. Может, мое будущее здесь, с Дороти Камински?

Я сижу за мраморным столиком, шелестя газетой, надеясь, что вялое тело нальется наконец утраченной силой. В разделе «Книжное обозрение» карикатура – я смотрю и не верю своим глазам! Дядька в поварском колпаке, с черным чубом. Густые брови, острый подбородок, злодейские усики а-ля Дик Дастардли…

Да это же…

Чтоб я провалился!

От вялости не остается и следа. Даже не успев прочесть заголовок, я уже знаю: это Грег Томлин! Статья посвящена его новой книге – обстоятельная, на весь разворот. Мерзавец наверняка мой папаша! Иначе и быть не может. В конце приписка: завтра вечером, там-то и там-то, автор встречается с читателями. Ну что ж, вот и встретимся.

 

Авеню Ван-несс

 

Книжный магазин разместился в Г-образном крыле супермаркета на знаменитой авеню Ван-несс. Это широкая рычащая магистраль, на которую центр города нанизан, как мотылек на булавку. Давеча я решился рассказать Дороти о моей поисковой миссии и о подозрениях насчет Грега Томлина. Она выслушала с энтузиазмом и даже вспомнила, что однажды обедала в его ресторане. С собой я ее не взял, невзирая на просьбы. Первое рандеву должно состояться с глазу на глаз.

Перед моим уходом мы от души порезвились. Сперва я долго вылизывал ее пипку: ласкал влагалище языком, прикусывал клитор, дразнил и так, и этак – она сжимала бедра вокруг моего лица, цеплялась руками за затылок…

– Ах, мучитель…

– Мммпфффф,– рассудительно отвечал я, продолжая раз за разом доводить ее до исступления, смакуя ее оргазмы, как нанизанные на нитку ягоды.

Затем я вошел в нее и начал яростно трахать. Мы кончили одновременно – миг ослепительного наслаждения растянулся на века… Потом мы лежали, обессилев, на мокрой от пота простыне. Дороти словно опьянела. Когда я уходил, она неразборчиво бормотала в полутьме, еле ворочая языком. Верно говорят: трезвый любовник не в пример лучше хмельного. Дело не только в жизненной энергии. Для мужчины, сказавшего «нет» спиртному и наркотикам, хороший секс – единственная радость, которую он, ясное дело, старается растянуть, и обалдевшая партнерша, как следствие, испытывает множественный оргазм, умиленно думая: вот это жеребец!

Я и сам, признаться, слегка не в себе. Иду, покачиваясь, между рядами терпеливых читателей и усаживаюсь на свободный стул. Публика собралась пожилая, солидная, человек пятьдесят, среди них две или три скучающие домохозяйки. Я листаю свежекупленную книгу Томлина с нарастающим беспокойством: чуть не из каждого абзаца торчит гомосексуальный вопрос.

Наконец появляется автор. Под жидкие аплодисменты он усаживается в большое кожаное кресло, а напротив в точно такое же кресло садится его спутник, отрекомендовавшийся как директор книжного магазина. Я жадно разглядываю Грега Томлина – и чувствую горькое разочарование. Мало того что гомик, так еще и коротышка! При таком смешном росте мерзавец просто не может быть моим отцом! Злосчастную карикатуру, видимо, рисовали не с оригинала, а с обложечной фотографии, сделанной еще при царе Горохе. У Грега Томлина наших дней чуб отнюдь не черный и густой, а седой и жидкий. Его розовая рожа пестрит лопнувшими сосудиками, что говорит об излишней нервозности и повышенном давлении либо о склонности к возлияниям. Ничего общего с моим воображаемым калифорнийским отцом – поджарым, рослым и загорелым.

После занудного выступления директора магазина Томлин подходит к пюпитру и зачитывает отрывок из книги. Начинает он неуверенно, через пень-колоду, однако скоро находит нужную струю и в целом выступает весьма неплохо, на радость поклонникам. Правда, к концу я уже зеваю: на мой вкус, отрывок длинноват. Закончив чтение, Томлин начинает отвечать на вопросы – и тут же превращается в типичного гея-интеллигента – махрового, самовлюбленного, язвительно-остроумного, съевшего зубы на Оскаре Уайльде.

В его книге мало кулинарии. По сути, это мемуары с постельным душком, облагороженная версия сальных британских таблоидов типа «Члены моей юности», от души приправленная умными словами. Меня, понятное дело, интересуют в основном места, посвященные таверне «Архангел».

…восхитительный грот хаоса, сплетен и скандалов, который сразу сделался – и остается поныне – моим духовным домом. В его стенах я научился готовить; более того, познал бездонное безумие плотских утех, совокупляясь без разбора с официантами и поварами всех мыслимых и немыслимых возрастов, полов и цветов кожи.





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!