Чайна Мьевилль Вокзал потерянных снов 13 глава

— Во что же ты превратишься, а? — пробормотал он своем подопытной.

Айзек доел остатки бутерброда, поморщившись, хлеб несвежий, салат с гнильцой. Хорошо хоть какао нормальный.

Утерев рот, он снова вернулся к клетке с гусеницей, стойко перенеся волны необычайных ощущений, исходящие от нее. Присел на корточки и стал смотреть, как голодное создание жадно набрасывается на еду. Айзеку показалось, что расцветка личинки стала ярче.

— Ты поможешь мне отвлечься, а то я совсем увязну в теории кризиса. Да, мой маленький червячок? Тебя ведь нет ни в одном учебнике? Скромник? Да?

Волна духовной энергии извивающегося существа пронзила Айзека, как выпущенная из арбалета стрела. Он покачнулся и упал навзничь.

— Ух ты! — вскрикнул он, скорчившись и отползая подальше от клетки. — Я не могу устоять перед твоими эмпатическими шалостями, приятель…

Айзек поднялся и, потирая виски, пошел к кровати. Но едва он дошел до постели, как новый приступ чужеродных эмоций яростно запульсировал в его голове. Колени подогнулись, и он упал рядом с кроватью, схватившись за виски.

— Ох, черт! — Айзек был встревожен. — Это уж слишком, ты перегибаешь…

Внезапно он потерял дар речи. Когда нервные окончания захлестнул третий невыносимый приступ, рот стал открываться и закрываться совершенно беззвучно. Но эти судороги были, как Айзек понял, уже иными, совсем не такими, как жалобные душевные крики, которые в десяти футах от него издавала таинственная гусеница. Во рту вдруг пересохло, появился привкус гнилого салата. Перегноя. Компоста. Плесневелого фруктового пирога. Протухшей горчицы.

— О нет… — простонал он. Голос Айзека дрогнул, когда его настигло прозрение. — О нет, нет, нет, Газид, ты сучий хвост, дерьмо, убью к едрене матери…

Дрожащими руками он ухватился за край кровати. Он обливался потом, а кожа стала мертвенно-бледной.

«Забирайся в кровать, — в отчаянии думал он. — Забирайся под одеяло и пережди, каждый день тысячи человек принимают это ради собственного удовольствия, мать их…»

Кисть Айзека, словно пьяный паук, бегала по складкам одеяла. Он никак не мог забраться в постель, поскольку одеяло было сложено на простыне: волнистые складки того и другого были настолько схожи, что вдруг показались Айзеку одним большим целым, делить которое пополам было бы ужасной ошибкой. Так что он просто улегся сверху и вдруг обнаружил, что плывет среди замысловатых извивов хлопковых и шерстяных волн. Он барахтался в этих волнах, энергично и весело загребая по-собачьи, кашляя, отплевываясь и причмокивая от неимоверной жажды.

«Посмотри на себя, кретин, — презрительно выговаривала какая-то часть его сознания. — Думаешь, это пристойно?»

Но он не обращал внимания на голос совести. Ему нравилось тихо покачиваться на волнах, пыхтя, как умирающий зверь, с любопытством вытягивая шею и выкатывая глаза. В глубине мозга он чувствовал растущее давление.

Он смотрел на большую дверь, на дверь в стене самом потаенной кладовой его разума. Эта дверь содрогалась от стука. Что-то пыталось вырваться наружу.

«Быстрее, — подумал Айзек. — Запри покрепче…»

Но он чувствовал, как что-то с нарастающей силой борется, стремясь на свободу. Дверь была словно налитый гноем фурункул, готовый лопнуть. Как будто за ней огромная мускулистая тупорылая собака со зловеще-молчаливым упорством пыталась сорваться с цепи; как будто морская волна неустанно билась в полуразрушенный мол, защищающий гавань.

Глава 16

лучи солнца, хлынувшие водопадом, и я блаженно купаюсь в них, а на плечах моих и голове распускаются цветы, и вся кожа наполняется бодрящим хлорофиллом, и я поднимаю вверх огромные шипастые руки не прикасайся ко мне, скотина, я еще не готов взгляни на эти паровые молоты! Я мог бы полюбить их, если б только они не заставили меня так тяжко трудиться!

неужели я горжусь тем, что могу сказать тебе, что твой отец согласился на наш брак неужели это и вот я плыву сквозь грязные воды к маячащей вдали темной лодке, похожей на огромное облако, я глотаю эту зловонную воду, отплевываюсь; я гребу перепончатыми задними лапами неужели это сон?

свет кожа еда воздух металл секс нищета огонь грибы паутина корабли пытки пиво лягушки шипы белизна скрипка чернила скалы содомия деньги крылья красильные ягоды боги цепная пила кости головоломки младенцы бетон моллюски сваи кишки снег темнота неужели это сон?

 

Но Айзек знал: это не сон.

В голове мерцал свет волшебного фонаря, бомбардировавшего его сознание чередой картинок. Это был не стробоскоп с его бесконечно повторяющимся визуальным сюжетом, а калейдоскопическая атака бесконечно меняющихся вспышек. На Айзека обрушивались миллионы мельчайших крупиц времени. И каждый из этих осколков раздробленной жизни, вибрируя, сменялся следующим, и Айзек мог одновременно слышать течение жизни других существ. Он говорил химическим языком хеприйской самки, которая жаловалась, что ее выпорола гнездовая мать, а затем насмешливо хмыкал, будучи главным конюхом, выслушивающим дурацкие извинения мальчика-новичка. Он прикрывал прозрачные внутренние веки, ныряя в холодную освежающую воду горных рек, и видел там других водяных, слившихся в оргазме; и тогда он…

«O черт!..» — услышал он свой голос откуда-то из глубины этого водоворота эмоциональной многоголосицы. Голосов становилось все больше и больше, они сменяли друг друга стремительно, перекрывали друг друга внахлест, стирали меж собою границы, до тех пор пока два-три мгновения жизни не начали происходить одновременно.

Загорались огни, и были они яркими, и некоторые лица виднелись отчетливо, другие были смазаны или вообще не видны. Каждый отдельный осколок жизни двигался в своем значимом, символическом фокусе. Каждый из них был движим онейрической логикой. Каким-то аналитическим уголком своего мозга Айзек понимал, что это не были — и не могли быть — пещеристые выемки истории, которая сгустилась и дистиллировалась, превратившись в эту липкую резину. Декорация была слишком подвижной. Сознание и реальность переплетались между собой. Айзек оказывался погруженным не в чужие жизни, а в чужие сознания. Он был соглядатаем, который настигал преследуемого в его самом последнем убежище. Это были вспоминания. Это были грезы.

Айзек был полностью захлестнут психическим потоком. Чувствовал, что ему не выбраться. Исчезла всякая последовательность, уже не одно, или два, или три, или четыре, или пять, или шесть нахлынувших мгновений молниеносно вспыхивали в мозгу. Вместо этого он плавал в топкой трясине, в вязкой помойной жиже грез, перетекавших одна в другую, лишенных всякой целостности, несших поток логических конструкций и образов сквозь жизни разных существ, принадлежащих к разным полам и расам. У него перехватывало дыхание, и он погружался в хлюпающую пучину грез и надежд, воспоминании и раздумий, которые никогда ему не принадлежали.

Тело его было всего лишь бескостным бурдюком, наполненным мозговыми нечистотами. Где-то вдали от себя он с водянистым бульканьем стонал и раскачивался на кровати.

Айзек задрожал. В мерцающей гуще эмоций и ложного пафоса он различил тонкую, но непрерывную струйку отвращения и страха, которая, как он догадался, принадлежала ему самому. Он начал отчаянно пробиваться к ней сквозь вязкую толщу бесконечно разыгрывающихся в сознании трагедий. Он добрался до несмело сочащейся струйки отвращения, которая, без всякого сомнения, представляла собой то, что чувствовал в этот момент он сам, собрал всю свою волю и сконцентрировался на ней…

Атакуемый со всех сторон потоками грез, он крепко держался за свою сущность. Айзек поплыл над остроконечными башнями города под радостный смех шестилетней девочки, говорившей на языке, которого он никогда не слышал раньше, но мгновенно понял, что это был его собственный язык. С восторгом неопытного юнца он видел сексуальные сны созревающего подростка; он плыл через устья рек, проникая в странные гроты, и сражался в ритуальных битвах. Он бродил по равнинному вельду в видениях кактусов. Дома вокруг него выстраивались в соответствии с логикой сна, которую, казалось, разделяли все мыслящие расы Бас-Лага.

Временами Нью-Кробюзон всплывал в своем морочном образе, в своих очертаниях, порождаемых памятью или воображением; одни его детали просматривались отчетливо, другие отсутствовали вовсе, огромные дыры зияли между улицами, которые он пересекал за считанные секунды.

Море грез, в котором плавал город, догадался Айзек, состояло из капель, занесенных сюда из далекого далека.

«Меньше, чем море, — пьяно подумал он где-то в глубине своего разболтанного сознания, — но больше, чем тарелка супа». Он вообразил себя флегматично пережевывающим хрящи и потроха чужих умов, представил, как мерзкие куски пищи сознания плавают в водянистой каше полувоспоминании. Айзека мысленно стошнило. «Если меня вырвет прямо здесь, моя голова вывернется наизнанку», — подумал он.

Воспоминания и грезы волнами накатывали на него. Каждая из этих волн несла в себе какую-нибудь тему. Но даже свободно дрейфуя по волнам случайных мыслей, Айзек несся сквозь возникавшие в его голове образы, следуя вполне узнаваемым течениям. Он дал себя увлечь мечтам о деньгах, плывя по руслу воспоминании о стиверах, долларах, головах крупного рогатого скота, раскрашенных ракушках и денежных поручительствах.

Он катался на пенных гребнях сексуальных фантазий: самцы кактов, поливающие своим семенем землю, ряды высаженных женщинами яйцелуковиц; женщины-хепри, натирающие друг друга маслом во время дружеских оргий; давшие обет безбрачия священники-люди, осуществляющие в мечтах свои греховные, запретные желания.

Айзек кружился в водовороте тревожных фантазий. Вот девушка человеческой расы стоит у двери экзаменатора; вот он сам вдруг обнаруживает, что пришел в школу без одежды; вот мастер водяного искусства, сердце которого начинает бешено колотиться, когда в его реку из моря попадает едкая соленая вода; вот актер, оцепенело стоящий на сцене, не в силах вспомнить ни строчки из своей роли.

«Мой разум — кипящий котел, — думал Айзек, — все эти фантазии пузырятся на его поверхности».

Грязный поток мыслей становился все быстрее и плотнее. Подумав об этом, Айзек попытался ухватиться за рифму, сконцентрировавшись на ней и придав ей смысл некоего знамения, повторяя: — «быстрее, и быстрее, и плотнее, и плотнее, и быстрее», стараясь не обращать внимания на огромную стену, на стремительный поток психических испарении.

Все тщетно. Фантазии были у Айзека в мозгу, а оттуда нет выхода. Ему грезилось, что ему снятся сны, и все, что оставалось, это в страхе пытаться вспомнить, который из снов был его собственным.

 

Где-то совсем близко раздавалось отчаянное щебетание. Оно пробивалось сквозь путаницу образов, вихрем проносившихся в голове у Айзека, и постепенно становилось все громче, пока наконец не стало звучать в его мозгу доминирующей темой.

Внезапно все сны разом прекратились.

Айзек слишком быстро открыл глаза и чертыхнулся от головной боли, когда яркий свет брызнул в лицо. Он вытянул вверх руку и почувствовал, как она затем опустилась ему на голову большой бесформенной лопатой. Он тяжело прикрыл ею глаза.

Сны прекратились. Айзек украдкой глянул сквозь пальцы. Было утро.

— Чертова… задница, — простонал он. От проделанного усилия заболела голова.

Он все помнил очень отчетливо. Во всяком случае, непосредственные воспоминания казались весьма яркими. Было четкое ощущение, что под воздействием сонной дури он валялся, потел и кричал в течение примерно получаса, не больше. И тем не менее сейчас было уже… он с трудом приподнял веки и, прищурившись, посмотрел на часы… была уже половина восьмого утра; с тех пор, как он добрался до кровати, прошло несколько часов.

Он приподнялся на локтях и осмотрел себя. Смуглая кожа стала скользкой и бледной. Изо рта воняло. Айзек понял, что, скорее всего, он всю ночь пролежал почти неподвижно: покрывало было лишь немного помято.

Испуганные птичьи трели, которые его разбудили, раздались снова. Айзек в раздражении потряс головой и огляделся в поисках источника шума. Под потолком склада отчаянно кружила маленькая птичка. Крапивник, один из вчерашних беглецов, неохотно покидавших заточение, догадался Айзек. Очевидно, птица была чем-то напугана. Пока Айзек оглядывался, чтобы узнать, отчего эта пташка так нервничает, от одного края карниза к другому стрелой промчался небольшой земноводный силуэт асписа. Хищник на лету схватил маленькую птичку. Отчаянные крики крапивника сразу же смолкли.

Пошатываясь, Айзек встал с кровати и стал беспорядочно бродить по комнате.

— Записать, — говорил он себе. — Надо все записать. — Он схватил со стола бумагу и ручку и начал наскоро записывать все, что запомнилось от опыта с сонной дурью. — Что за хрень со мной происходила? — негромко произнес он, записывая. — Какое-то вещество очень неплохо воспроизводит биохимические процессы фантазий или же умело качает их из источника… — Он снова потер лоб. — Господи, ну какая же тварь станет этим питаться…

Айзек привстал и взглянул на свою пленную гусеницу.

Он замер на месте. Сначала, как идиот, стоял с открытым ртом, затем захлопал губами и наконец отрывисто произнес:

— О Гос-поди! Святой Джаббер!

В нерешительности и тревоге он медленно пересек комнату, все еще не веря своим глазам. Приблизился к клетке.

Внутри копошилась огромная ярко раскрашенная туша гусеницы. Айзек взволнованно наклонился над гигантским существом. В окружающем воздухе он улавливал странные вибрации чужеродной печали. За ночь гусеница выросла по меньшей мере втрое. Она теперь была длиной в фут и соответствующей толщины, разноцветные пятна обрели былое великолепие. Клейкие с виду волоски на хвосте превратились в устрашающие щетинки. Вокруг гусеницы оставалось со всех сторон не более шести дюймов свободного места. Она вяло тыкалась в стены клетки.

— Что это с тобой случилось? — прошептал Айзек.

Он отшатнулся и уставился на гусеницу, которая слепо мотала головой. Айзек быстро прикинул в уме, сколько шариков сонной дури он скормил этой личинке. Оглядевшись по сторонам, увидел пакет, в котором содержалось все оставшееся зелье, на том же месте, куда он его положил. Значит, гусеница не могла выбраться наружу и наесться до отвала. Не может быть, думал Айзек, чтобы маленькие комочки наркотика, которые он оставил вчера в клетке содержали столько калорий. Даже если бы гусеница просто унция за унцией накапливала в себе все, что съела, она не смогла бы с этого так поправиться.

— Какова бы ни была энергия, которую ты получаешь из своей пищи, — прошептал он, — она не природного свойства. Что, черт возьми, ты за зверь такой?

Надо было вытащить беднягу из клетки. Гусеница выглядела такой несчастной, бесцельно ерзая в тесноте. Айзек отступил, с некоторым испугом и омерзением представив, что придется дотронуться до этой необычайной твари. Наконец он поднял клетку, пошатнувшись под ее многократно увеличившимся весом, и водрузил ее на стоявшую на полу гораздо более просторную клетку, оставшуюся от его прежних экспериментов, — проволочную мини-вольеру типа курятника высотой в пять футов, в которой раньше содержалась семейка канареек. Он открыл переднюю дверцу садка, вывалил толстую гусеницу на опилки, а затем быстро закрыл и плотно запер решетку вольера.

Отойдя в сторонку, он стал наблюдать, как осваивается его подопечная на новом месте.

Теперь она смотрела на него в упор, и Айзек почувствовал детскую мольбу о пище.

— Нет, подожди, — сказал он. — Я сам еще ничего не ел.

Он в тревоге отошел подальше от клетки, затем повернулся и направился к себе в кабинет.

За завтраком, состоявшим из фруктов и глазированных булочек, Айзек понял, что последствия сонного наркотика улетучились очень быстро. «Наверное, это худшее похмелье на свете, — с кривой усмешкой подумал он, — но продлилось оно всего-навсего час. Ничего удивительного, что покупатели берут еще и еще».

На противоположном конце комнаты футовая гусеница ползала по своей новой клетке. Она с несчастным видом рылась носом в пыли, потом снова поднимала голову и вытягивала шею в сторону пакета с сонной дурью.

Айзек похлопал ладонями по лицу.

— Ох, едрить меня в душу, — сказал он.

В нем роились смешанные чувства: любопытство экспериментатора и тревога. Он ощущал возбуждение, подобно мальчишке или девчонке, которые поджигают насекомых с помощью увеличительного стекла. Айзек встал и большой деревянной ложкой зачерпнул из пакета. Затем поднес слипшийся комок к гусенице, которая чуть не затанцевала от возбуждения, увидев, или унюхав, или каким-то иным образом обнаружив приближение сонной дури. Айзек приоткрыл дверцу кормушки в задней стенке ящика и бросил внутрь несколько доз наркотика. Гусеница тут же подняла голову и навалилась на комковатую массу. Теперь пасть ее была достаточно велика, чтобы движения челюстей были отчетливо видны.

— Это, — сказал Айзек, — самая большая клетка, в которую я могу тебя посадить, так что полегче с ростом, ладно?

Айзек поднял и обнюхал различную одежду, разбросанную по всей комнате. Натянул на себя рубашку и брюки, которые не воняли и были заляпаны совсем чуть-чуть.

«Лучше составить список первоочередных дел, — мрачно подумал он. — Из которых самое первоочередное — хорошенько надрать задницу Счастливчику Газиду». Он грузно подошел к столу. Поверх разбросанных на нем бумаг лежала треугольная диаграмма единой теории поля, которую он нарисовал для Ягарека. Поджав губы, Айзек взял рисунок и задумчиво взглянул в сторону счастливо уплетающей гусеницы.

Было еще одно дело, которое ему необходимо сделать сегодня утром.

«Какой смысл откладывать все в долгий ящик, — с неохотой подумал он. — Может, удастся подготовиться к новой встрече с Ягом, кое-что разузнать о моем приятеле из клетки… кто знает». Айзек тяжко вздохнул, закатал рукава, затем присел у зеркала прихорошиться (что делал крайне редко и небрежно). Он неуклюже пригладил волосы. Затем отыскал другую рубашку, почище, и с нескрываемым отвращением переоделся.

Черкнув записку для Дэвида и Лубламая, он проверил, насколько надежно заперта клетка с гигантской гусеницей. Затем спустился по лестнице и, приколов записку к двери, вышел на улицу, напоенную ярким дневным светом.

Айзек вздохнул и принялся искать экипаж, который спозаранку отвезет его в университет, к лучшему из известных ему биологов, натурфилософов и биочародеев — к ненавистному Монтегю Вермишенку.

Глава 17

Айзек вошел в Нью-Кробюзонский университет со смешанным чувством ностальгии и неловкости. Университетские здания мало изменились со времен его преподавательской деятельности.

Различные факультеты и кафедры покрыли Ладмид грандиозными сооружениями, затмевавшими весь остальной ландшафт.

Квадратный двор перед огромным старинным зданием научного факультета был усажен деревьями, ронявшими свой цвет. Айзек шел тропой, проторенной многими поколениями студентов сквозь пургу ярко-розовых лепестков. Он деловито поднялся по невысокой лесенке и толкнул тяжелую дверь.

Айзек показал факультетский пропуск, чей срок истек еще семь лет назад, но ему было на это совершенно плевать. Вахтера за стойкой звали Седж, это был совершенно выживший из ума старик, который начал работать на факультете задолго до Айзека и, казалось, будет работать здесь вечно. Как и всякий раз, когда Айзек наносил редкий визит, вахтер приветствовал его невнятным бормотанием — стало быть, узнал. Айзек пожал ему руку и осведомился о здоровье семьи. У Айзека были причины испытывать чувство благодарности к Седжу, под чьим мутным взором он вынес множество дорогостоящего лабораторного оборудования.

Айзек прошел по лестнице мимо стоящих кучками студентов. Большинство из них были людьми, причем мужчинами, но попадались и тесные группки молодых ксениев обоего пола. Некоторые студенты нарочито громко вели теоретические дебаты. Другие что-то записывали на полях учебников, посасывая самокрутки с едким табаком. Айзек миновал компании студентов, оккупировавших конец коридора; они повторяли только что узнанное и вовсю хохотали над маленьким человечком, слепленным из живой глины, который, неловко шатаясь, прошагал четыре ступеньки, а затем рассыпался грудой копошащейся мульчи.

Чем дальше Айзек продвигался вверх по лестнице и по коридорам, тем меньше было вокруг студентов. К своему раздражению и отвращению, Айзек вдруг обнаружил, что сердце начинает биться учащенно по мере того, как он приближался к кабинету своего бывшего начальника.

Он прошел в отделанный изнутри роскошными панелями темного дерева административный флигель научного факультета. Длинный коридор упирался в дверь, на которой висела золотая табличка: «Монтегю Вермишенк. Заведующий».

Айзек остановился перед дверью и потоптался в нерешительности. Он испытывал полное замешательство, стремясь как-то сохранить накопленные за десять лет раздражение и неприязнь и в то же время собираясь взять примирительный, дружелюбный тон. Сделав вдох поглубже, он резко постучал, после чего открыл дверь и вошел.

— Вы что себе думаете!.. — вскричал сидящий за столом человек, но, узнав Айзека, осекся. — А-а-а, — сказал он после долгого молчания. — Разумеется, Айзек. Ну что ж, присаживайся.

Айзек сел.

Монтегю Вермишенк как раз собирался позавтракать. Его бледное лицо и плечи круто нависали над огромным письменным столом. За спиной у него находилось маленькое окошко, выходящее, как было известно Айзеку, на широкие проспекты и просторные дома Мафатона и Хнума, однако оно было завешено неряшливой шторой, приглушавшей лучи света.

Вермишенк не был толстым, но начиная от щек и ниже, его покрывал легкий жирок, похожий на мертвецкий саван. Он носил тесноватый костюм, и некротически-бледная кожа виднелась из-под рукавов. Жидкие волосы были причесаны и уложены с каким-то маниакальным старанием. Вермишенк хлебал комковатый сметанный суп, то и дело макал в него кусок непропеченного хлеба и сосал получившуюся кашицу, жадно глотая обслюнявленный хлеб, с которого на стол падали бледно-желтые капли. Его бесцветные глаза в упор смотрели на Айзека.

Айзек уставился на него, благодаря бога за свое крепкое телосложение и кожу цвета подпаленного дерева.

— Я собирался уже наорать на вошедшего без стука и без вызова, но потом увидел, что это ты. Разумеется, тебе закон не писан. Ну, как дела, Айзек? Деньги понадобились? Соскучился по исследовательской работе? — флегматичным шепотком спрашивал Вермишенк.

— Нет, ничего подобного. Вообще, дела у меня не так уж плохи, Вермишенк, — сказал Айзек с наигранным добродушием. — А как ваша работа?

— Хорошо, хорошо. Пишу статью о биовозгорании. Я обнаружил пиротический выступ у огненных пчел. — Наступило долгое молчание. — Весьма занимательно, — прошелестел Вермишенк.

— Здорово, — одобрил Айзек.

Они молча смотрели друг на друга. Айзек не мог придумать решительно никакой темы для разговора. Он ненавидел, но в то же время уважал Вермишенка. Это было неприятным сочетанием.

— В общем, э-э-э… — снова заговорил Айзек, — если откровенно, я пришел просить помощи.

— О нет!

— Да… Видите ли, я сейчас работаю над темой, которая несколько выходит за рамки моих интересов… Знаете, я ведь скорее теоретик, чем практик в науке…

— Вот как? — В голосе Вермишенка проскользнула презрительная ирония.

«Ах ты, гребаная крыса, — подумал Айзек. — Я к тебе всей душой…»

— Так вот, — медленно проговорил он. — В общем, речь идет… то есть, вероятно, хотя я и сомневаюсь… речь идет о проблеме биочародейского свойства. Мне хотелось бы узнать мнение профессионала.

— Вот как?

— Да. Мне бы хотелось узнать… можно ли переделать кого-либо так, чтобы он смог летать?

— М-м-м… — Вермишенк откинулся в кресле и хлебом промокнул остатки супа вокруг рта. У него тотчас появились усики из хлебных крошек. Он сцепил кисти рук перед собой, поигрывая жирными пальчиками. — Значит, летать?

В голосе Вермишенка зазвучало волнение, доселе не присутствовавшее в его ледяном тоне. Возможно, он желал уязвить Айзека своим тяжким презрением, однако не мог не воспламениться, если речь зашла о научных проблемах.

— Да. То есть делалось ли такое когда-либо? — спросил Айзек.

— Да… делалось… — Вермишенк медленно кивнул, не отрывая взгляда от Айзека, который тут же выпрямил спину и выхватил из кармана блокнот.

— О, неужели? — сказал Айзек.

Вермишенк углубился в размышления, и взгляд его несколько затуманился.

— Да… но зачем, Айзек? К тебе кто-нибудь пришел и попросил сделать так, чтобы он смог летать?

— Я не могу… Э-э-э… раскрывать…

— Конечно, Айзек. Разумеется, не можешь. Потому что ты профессионал. И я уважаю тебя за это.

Вермишенк вяло улыбнулся собеседнику.

— Итак… каковы же подробности? — осмелел Айзек.

Прежде чем сказать это, он сжал зубы, чтобы унять дрожь негодования. «Мать твою, ты самодовольный фальшивый боров!» — в ярости думал он.

— Ну что ж… Э-э-э… — (Айзек изнывал от нетерпения, пока Вермишенк глядел в потолок, припоминая.) — Много лет назад, в конце прошлого века, жил один биофилософ. Каллиджайн его звали. Он переделал самого себя.

По лицу Вермишенка скользнула нежно-жестокая улыбка, он покачал головой.

— Чистое безумие, но, похоже, все получилось. Огромные металлические крылья, которые раскрывались, словно вееры. Он написал об этом брошюру.

Вермишенк вытянул шею над сальными плечами и оглядел полки с книгами, которыми были заставлены все стены. Он неопределенно махнул пухлой рукой, что могло весьма приблизительно указывать на местонахождение каллиджайновской брошюры.

— Остальное тебе не известно? Ты что, не слышал песенку?

Айзек недоуменно сощурил глаза. К его ужасу, Вермишенк слабым тенором пропел несколько строчек:

И Калли взлетел высоко,

На зонтичных крыльях

Взмыл прямо в небо,

Сказав своей любви «прощай»,

И со вздохом полетел на Запад,

И пропал он в Ужасном краю…

— Ну конечно, я слышал! — воскликнул Айзек. — Но никогда не думал, что все это было на самом деле…

— Разумеется, ты ведь не проходил введение в биомагию. Насколько я помню, ты пропустил мою первую лекцию. Это история, которую я обычно рассказываю, чтобы заманить наших пресытившихся молодых охотников за знанием на стезю сей благородной науки.

Вермишенк говорил совершенно потухшим голосом. Айзек почувствовал, как его отвращение вновь сменяется интересом.

— Каллиджайн исчез, — продолжил Вермишенк. — улетел на юго-запад, в направлении Какотопического пятна. Больше его не видели.

Наступило долгое молчание.

— Это конец истории? — спросил Айзек. — А как ему приделали крылья? Он вел записи во время эксперимента? Как проходила переделка?

— О, полагаю, с неимоверным трудом. Вероятно, Каллиджайн прооперировал нескольких подопытных, прежде чем нашел правильное решение… — Вермишенк усмехнулся. — Вероятно, он несколько раз прибегал к услугам мэра Мантагони. Подозреваю, некоторые преступники, приговоренные к смерти, прожили на несколько недель дольше, чем они рассчитывали. Эта часть процесса, конечно, не афишировалась. Но, согласись, совершенно очевидно, что необходимо несколько пробных попыток, прежде чем доберешься до истины. Ведь это очень непростая задача — соединить механизм с костями, мускулами и всеми остальными частями, которые совершенно не приспособлены для того, что им предстоит делать…

— А что, если кости и мускулы уже знают, что им предстоит делать? Что, если какому-нибудь… Бирму или типа того просто отрезали крылья? Можно ли их заменить?

Вермишенк уставился на Айзека. Его голова и глаза были неподвижны.

— Хм… — наконец негромко произнес он. — Ты, наверное, думаешь, что это было бы проще, не так ли? Теоретически оно так, но на практике еще сложнее. Я проделывал такое с птицами и… со всякими пернатыми тварями. Прежде всего, Айзек, теоретически это совершенно возможно. Теоретически нет ничего такого, чего нельзя было бы осуществить с помощью переделки. Проблема лишь в том, чтобы правильно прилепить крылья, немного подправив живую ткань. Однако полет — ужасно сложная штука, поскольку ты имеешь дело с разного рода переменными величинами, которые необходимо вывести с абсолютной точностью. Видишь ли, Айзек, ты можешь переделать собаку, пришив ей ногу на спину или вылепив ее из волшебной глины и животное будет счастливо ковылять с этой ногой. Это некрасиво, но собака будет ходить. С крыльями же так не получится. Крылья должны быть совершенны. Гораздо труднее научить мускулы, которые уже полагают, будто знают, как летать, делать это иным образом, нежели научить этому мускулы, которые изначально не имеют о полете никакого понятия. Твою птичку или что там у тебя, вернее, ее плечевые суставы будет только сбивать с толку крыло, форма которого хоть чуть-чуть неверна, или у которого не те размеры, или которое обладает другой аэродинамикой, и в конце концов оно оказывается совершенно бесполезным, даже если предположить, что ты все присоединил правильно… и так, мой ответ: я полагаю, Айзек, что да, это возможно. Твоего вирма, или кто он там, можно переделать так, что он снова будет летать. Но маловероятно. Это исключительно сложно. Ни один биочародей, ни один передельщик не сможет гарантировать результат. Разве что ты разыщешь Каллиджайна и попросишь его сделать это, — просипел в заключение Вермишенк. — Я не возьмусь.

Айзек кончил записывать и захлопнул блокнот.

— Спасибо, Вермишенк. Я в некотором роде… надеялся услышать это от вас. Что ж, остается только продолжить другое направление моих исследований, которое вы наверняка не одобрите…





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!