Учебной и научной литературы 14 глава




Гипотетические умозаключения такого рода не были от­крытием Арисготеля, они были способом аргументации, часто применявшимся в научных спорах и беседах, и уже Платон пы­тался построить их теорию.

Ввиду такого широкого употребления гипотетических умоза­ключений Аристотель счел нужным исследовать их отношение к силлогизму. Но в особенности побудило Аристотеля заняться ими в «Первой Аналитике» отношение этих умозаключений к апагогическому доказательству. По силе демонстрации апагоги­ческий прием стоит наряду с дейктическим, т. е. наряду с самим силлогизмом, несмотря на то, что по своей логической структуре он принадлежит к гипотетическим умозаключениям. Таким об­разом, апагогические доказательства, с одной стороны, примы­кают к силлогистическим формам, с другой — к диалектическим гипотетическим умозаключениям.


ИНДУКЦИЙ

Особое Место в логике Аристотеля и в его теории познания занимает индукция.

Аристотель различает умозаключения, в которых вывод осу­ществляется от общего к частному и в которых вывод осуществ­ляется от единичного и частного к общему. Сопоставляя дедук­цию и индукцию, Аристотель говорит, что дедукция отличается большей строгостью и является «первой по природе», более соот­ветствующей объективному порядку вещей и их зависимости, ин­дукция же ближе нам, менее строга и более ясна и наглядна.

Отличие индуктивного умозаключения от «силлогизма через средний термин» Аристотель видит в следующем: индукция по­казывает отношение большего термина к среднему через мень­ший, а силлогизм — отношение большего термина к меньшему через средний. Иными словами, в индуктивном умозаключении доказывается присущность большего термина среднему через меньший: среднему термину присущ в качестве предиката боль­ший термин на основании того, что последний присущ всем или некоторым предметам, составляющим объем среднего термина. В том случае, если больший термин присущ всем предметам, вхо­дящим в объем среднего термина, общеутвердительное заключе­ние будет вполне достоверным и мы будем иметь тот вид индук­ции, который позже получил название полной.

Только полную индукцию Аристотель признает строго науч­ной и относит ее к аподейктике, неполную же индукцию он относит к диалектическим и главным образом к риторическим умо­заключениям. Отмечая доказательную силу полной индукции, Аристотель называет ее «силлогизмом по индукции».

По своей логической структуре полная индукция представ­ляет собой умозаключение по третьей фигуре категорического силлогизма (по модусу Darapti), но с той особенностью, что здесь тот из терминов, который служит предикатом меньшей посылки, по обьему совпадает с субъектом этой посылки, кото­рая заключает в себе все единичные вещи или виды, входящие в понятие этого предиката, вследствие чего меньшая посылка об­ратима без ограничения; отсюда получается силлогизм первой фигуры (по модусу Barbara) с необходимым общеутвердитель-Ным заключением. Аристотель приводит следующий пример. Мы имеем две посылки: 1) «Все люди, лошади, мулы и т. д. долговеч­ны» и 2) «Все люди, лошади, мулы и т. д. не имеют желчи». В том случае, когда меньшая посылка обратима без ограниче­ния, т. е. когда виды, перечисленные в субъекте этой посылки, охватывают всех живых существ, не имеющих желчи, мы посред­ством обращения меньшей посылки получим такое общеутверди­тельное суждение, которое в соединении с первой имеющейся посылкой даст первый модус первой фигуры силлогизма (Ваг-


bara). Следовательно, мы будем иметь полноценный достоверный вывод (аподейктическое умозаключение).

Но если меньшая посылка не обратима без ограничения, так как нет основания считать, что перечисленные виды суть все виды живых существ, не имеющих желчи, то заключение (со­гласно правилу первой фигуры) может быть только частным суждением. Следовательно, неполная индукция не может дать достоверного общего заключения. Если же мы в этом случае примем в качестве заключения общее суждение, то этот наш вывод будет только возможным или вероятным, но отнюдь не необходимым и достоверным.

Таким образом, неполная индукция, по учению Аристотеля, не может претендовать на аподейктическую достоверность, она может претендовать только на диалектическую или риториче­скую вероятность.

Таким образом, Аристотель недооценивает познавательное значение неполной индукции. В этой низкой оценке неполной индукции — односторонность логики Аристотеля. Причину этого обычно видят в том, что в то время опытное естествознание толь­ко зарождалось, но в действительности причина заключается в идеалистическом понимании причинности, с которой теория ин­дукции неразрывно связана.

Учение Аристотеля о четырех причинах — материальной, дей­ствующей, формальной и целевой — в конечном счете признает, что форма является причиной всякой определенности вещей. Форма' является и причиной всякого движения, материя же толь­ко движима. Материя, по Аристотелю, служит причиной не за­кономерности, а случайности в природе, она противодействует той общей закономерности, которая присуща форме. Поэтому законы природы не являются необходимыми, общими, а, напро­тив, выражают лишь то, что бывает обычно, по большей части.

Основой же научной индукции служит детерминизм, призна­ние строгой всеобщей закономерности всего 'происходящего. Именно потому, что эти положения были принципами философии Демокрита, в его логике давалась высокая оценка индукции. Свое дальнейшее развитие индуктивная логика получила в эпикурей­ской школе. У Аристотеля же в понимании законов природы мы видим колебание между материализмом Демокрита и идеализ­мом Платона. Аристотель в этом вопросе пытался примирить Демокрита и Платона, но эта попытка была неосуществимой, поскольку вообще материализм и идеализм примирить нельзя. Аристотель мог прийти только к дуализму. Противопоставляя материю и форму, он говорит, что от материи — все изменчивое, преходящее, случайное, а от формы — неизменное, пребываю­щее, необходимое, закономерное.

Итак, мы приходим к выводу, что неудовлетворительное ре­шение Аристотелем проблемы научной индукции вытекает из


самого характера его философий, его индетерминизма, идеалис­тического учения о причинности, ошибочного понимания законов природы, а^в конечном счете из его дуализма, из колебания меж­ду материализмом и идеализмом, между диалектикой и метафи­зикой.

Случайность Аристотель понимает не диалектически, как форму проявления необходимости, а как противоположность и ее ограничение. Он метафизически противопоставляет случай­ность необходимости. С этим пониманием случайности и с инде­терминизмом у Аристотеля стоит в связи и отмеченный нами выше его взгляд, что высказывания о возможном будущем не могут быть ни истинными, ни ложными и закон противоречия не имеет силы в отношении суждений о будущем.

ПАРАДЕИГМА И ЭНТИМЕМА

Аристотелю был известен и тот вид умозаключения, который позже получил название «умозаключения по аналогии». Этот вид умозаключения у Аристотеля называется «парадейгма» («при­мер»). Аристотель относит его к риторическим умозаключениям, не дающим достоверного заключения, но служащим для убеж­дения других. Характеризуя парадейгму, Аристотель говорит, что этот вид умозаключения представляет собой установление присущности крайнего (большего) термина среднему через тер­мин, подобный третьему, причем должно быть известно, что средний термин присущ третьему, а первый — тому, который по­добен третьему. Аристотель приводит следующий пример пара-дейгмы.

Война фиванцев с фокейцами есть зло Война фиванцев с фокейцами есть война с соседями

Война с соседями есть зло Война афинян с фиванцами есть война с соседями

Война афинян с фиванцами есть зло.

Аристотель указывает, что парадейгма не есть умозаключе­ние ни от общего к частному, ни от частного к общему, но она является умозаключением от частного к частному, когда то и другое частное подходят под один и тот же термин.

Аристотель истолковывает умозаключение по аналогии сле­дующим образом: сперва по неполной индукции выводится ве­роятное общее суждение, а затем из него силлогистически выво­дится суждение относительно данного частного случая.

Таким образом, в отличие от принятого позже понимания умозаключения по аналогии как умозаключения от одного част­ного непосредственно к другому частному, Аристотель пони-


мает этот вид умозаключения как сложный ход мысли — сперва от частного к общему вероятному (неполная индукция) и затем от этого общего вероятного к новому частному (силлогизм из общей вероятной посылки).

В диалектике по индукции доказывается суждение, являю­щееся в ней заключением (при помощи сходных единичных ин­станций), а в риторике ту же роль выполняет парадейгма (при помощи тех же инстанций). Парадейгма, как и индукция, обла­дает чувственной наглядностью. По Аристотелю, сходство между диалектической индукцией и парадейгмой и в том, что обе они от единичных инстанций приводят к общему суждению. Но в ин­дукции общее суждение прямо высказывается в виде заключе­ния, а в парадейгме оно лишь молчаливо подразумевается в ка­честве обоснования новой единичной инстанции. По мнению Аристотеля, фактически и парадейгма, подобно неполной индук­ции, из отдельных частных случаев выводит вероятное общее суждение.

Таким образом, Аристотель сближает неполную индукцию и умозаключение по аналогии. Логическим фундаментом, на кото­ром основывается ход мысли в парадейгме, по учению Аристоте­ля, является неполная индукция плюс силлогизм (как видно из приведенного выше примера).

В сущности парадейгма не имеет настоящей доказательной силы, она ведь сводится лишь к приведению отдельных приме­ров, более или менее сходных с тем, что оратор хочет доказать. Парадейгмы бывают двоякого рода. Либо приводятся факты, случаи, относящиеся к прошлому, и от этих случаев умозаклю­чают к будущему. Это — исторические аналогии. Либо в пара­дейгме приводятся воображаемые аналогии, например прибе­гают к басням или придуманным аналогичным случаям. Так, например, Сократ для того, чтобы доказать, что не следует изби­рать по жребию на высшие государственные должности, прибе­гает к воображаемым аналогичным случаям (никто не согласится вверить управление кораблем по жребию и т. п.).

Аристотель считает, что в науке умозаключение по аналогии может иметь место лишь для объяснения (путем приведения примеров) и как эвристический принцип при исследовании, по­скольку аналогия может толкать мысль на поиски решения во­проса в известном направлении. Самое же решение научной проблемы, по учению Аристотеля, лежит всецело в области апо-дейктики (аподейктической индукции и аподейктической дедук­ции), а не в области диалектики и близкой к последней риторики.

В качестве другого основного риторического умозаключения (наряду с парадейгмой) Аристотель признает «энтимему». Тер­мин «знтимема» у Аристотеля имеет иной смысл, чем в поздней­шей логике. Аристотель определяет энтимему как силлогизм «из вероятного» или «из признака», в котором пропущена, но под-


разумевается одна из посылок. При этом он указывает на раз­личие этих двух видов энтимемы, А именно, вероятное суждение, из которого исходит энтимема, есть посылка, выражающая об­щепринятое мнение, в котором находит свое отражение, то, что происходит в большинстве случаев. Что же касается суждения на основании признака, то оно высказывает, что при существо­вании или возникновении чего-либо существует или возникает другая вещь. Суждение на основании признака может быть и необходимой истиной, и только правдоподобным мнением.

Признаки бывают двоякого рода: необходимые и не необхо­димые. Кроме того, Аристотель дает еще другое деление призна­ков: одни признаки относятся к тому, признаками чего они явля­ются, как частное к общему, другие — как общее к частному. Примером энтимемы, в которой признак относится к тому, при­знаком чего он является, как частное к общему, может служить следующее умозаключение: «Эта женщина родила, ибо у нее мо­локо». Только у таких энтимем могут быть признаки необходи­мые. В этих энтимемах получаются истинные заключения, если истинно содержание посылок.

Примером энтимемы, в котором признак относится к тому, признаком чего он является, как общее к частному, может слу­жить умозаключением; «А дышит тяжело; следовательно, он бо­лен лихорадкой». Тяжелое дыхание здесь есть признак, от кото­рого заключается к лихорадке, но тяжелое дыхание бывает и при других заболеваниях. Этот второй вид энтимем силлогисти­чески несостоятелен даже в том случае, если заключение случай­но окажется истинным.

Проверка значимости различных видов энтимемы совершает­ся через их редуцирование к фигурам силлогизма. В энтимемах «из вероятного» общее правило применяется к частным случаям и они протекают по первой фигуре, причем меньшая посылка пропускается как понятная сама собой. (Такие посылки будем заключать в квадратные скобки). Энтимемы из вероятного име­ют следующую форму:

В (как правило) есть А [С есть В]

С есть (вероятно) А.

Что касается силлогистической формы энтимемы «из при­знака», то и в ней пропускается одна из посылок, которая счи­тается известной (здесь обычно пропускается большая посыл­ка). Вставляя эту пропущенную посылку, мы и здесь имеем пра­вильный силлогизм, причем энтимемы из признака могут проте­кать по всем трем фигурам.

Пример энтимемы из признака по первой фигуре:


[Всякая женщина, которая имеет молоко, родила] Эта женщина имеет молоко

Эта женщина родила.

Пример энтимемы из признака по второй фигуре: [Все родившие женщины бледны] Эта женщина бледна

Эта женщина родила. Пример энтимемы из признака по третьей фигуре:

Питтак добродетелен [Питтак мудрец]

Мудрецы добродетельны.

В последнем случае пропущена меньшая посылка, в двух пре­дыдущих— большая посылка.

Из приведенных примеров видно, что в энтимемах из призна­ка вывод бывает достоверным, если он протекает по первой фи­гуре. Энтимемы из признаков по второй фигуре всегда логиче­ски несостоятельны, так как сама их силлогистическая структура неверна. Если родившие женщины бледны, то отсюда вовсе не следует, что все бледные женщины являются родившими. Энти­мемы из признаков по третьей фигуре не дают достоверного вы­вода, в них заключение носит лишь характер вероятности: если Питтак мудр и справедлив, то отсюда еще не следут, что все мудрецы справедливы.

Аристотелевское деление риторических умозаключений на энтимемы из вероятного (из вероятно общих, а не из действи­тельно общих суждений) и на энтимемы из признака Г. Майер считает логически несостоятельным.

Энтимемы могут быть доказывающими (дейктическими) и опровергающими (эленхическими). Пример опровергающей эн­тимемы: «Деньги не могут быть благом, так как не может быть благом то, что можно дурно применять».

Аристотель применяет энтимемы из признаков в физиогноми­ке, которая исходит из положения, что психические особенности сопровождаются определенными телесными признаками. Так, для присущей львам психической черты — храбрости — внешним те­лесным признаком является величина их конечностей.

Аристотель признает энтимему основным приемом аргумента­ции в ораторском искусстве. Оратор, указывает он, имеет дело с большой аудиторией, которая неспособна следить за строго науч­ным ходом доказательства, и потому ему приходится прибегать к иной аргументации, которая более пригодна для убеждения


слушателей. Не заключая в себе подлинной Доказательной силы, энтимемы обладают большой убедительной силой. По уче­нию Аристотеля, в риторике основными формами доказатель­ства и умозаключений являются энтимема и парадейгма, подоб­но тому как в диалектике основными формами являются силло­гизмы с вероятными — принимаемыми обычным мнением — по­сылками и неполная индукция.

Аристотель называет энтимему риторическим силлогизмом, а парадейгму — риторической индукцией.

УЧЕНИЕ О ДОКАЗАТЕЛЬСТВЕ

Силлогистика Аристотеля ставит своей задачей установить, какими способами из данных положений с достоверностью может быть выведено заключение. Для этого необходимо было выяснить все правильные способы умозаключения и показать ошибочные способы, по которым нельзя получить достоверных заключений.

Поскольку для осуществления задачи выведения частных суждений из общих необходимо было иметь наивысшие общие положения, которые могли бы служить исходной основой для всей цепи дедуктивных умозаключений, Аристотель признает наличие самоочевидных, самодостоверных, наиболее общих по­ложений.

По его учению, подобно тому как понятия имеют свои преде­лы — внизу в единичных вещах и вверху в категориях, точно так же имеют свой низший и высший пределы умозаключение и до­казательство. Доказательство имеет своим самым низшим преде­лом данные чувственного опыта и своим высшим пределом — наиболее общие основоположения и определения, которые явля­ются недоказуемыми и вместе с тем самыми достоверными и необходимыми принципами знания. Эти принципы познаются разумом непосредственно. В отличие от мышления, оперирующего умозаключениями, которое может впадать в ошибки, разум как высшая умственная способность никогда не заблуждается.

Естественно, возникает вопрос, что собой представляют эти наивысшие принципы и каким образом человек приходит к их познанию? На первый вопрос Аристотель отвечает, что такими недоказуемыми самоочевидными истинами являются логиче­ский закон противоречия и другие общие положения, устанавли­ваемые «первой философией» (т. е. наукой об общих принципах всего существующего).

Но кроме того, Аристотель признает, что каждая наука имеет и свои особые общие положения, которые являются недока­зуемыми и самоочевидными. Так, например, для логики такой истиной служит аксиома силлогизма. Подтверждением истинно­сти таких положений является то, что они служат научным объ­яснением явлений определенной области знания. Признание Ари-


стотелем наличия особых принципов у каждой науки в извест­ной мере свидетельствует об эмпирическом характере его обра­за мышления.

Поскольку сущность вещей, по Аристотелю, находит свое выражение в определении понятия о них, высшими началами знания являются прежде всего дефиниции. Логическая форма науки в идеале — это, по Аристотелю, определения понятий о сущности вещей и ряд силлогизмов, дедуцирующих из дефини­ций все содержание науки. Сущности вещей, по Аристотелю, веч­ны и непреходящи, и потому подлинное знание (аподейктика) состоит из абсолютных истин.

Рассматривая вопрос, каким образом познаются недоказуе­мые начала знания, Аристотель противопоставляет «первое для нас» «первому по природе». Первичными для нашего познания являются чувственные данные, которые знакомят нас с единичны­ми предметами и явлениями. Первое же по природе — это общая сущность вещей, являющаяся объективной причиной определен­ности вещей и основанием научного познания их. К познанию этой сущности вещей мы приходим в результате длительного процесса развития нашего знания. То, что является первым по природе, для нас есть последнее, а то, что для нас первое, есть по­следнее по природе.

Сущность вещей, по учению Аристотеля, познается непосред­ственно разумом, но для того, чтобы разуму открылась эта сущ­ность, познающей деятельности человека необходимо пройти ряд ступеней: чувственное восприятие, накопление знаний и опыт относительно данной группы явлений. Если для Платона позна­ние сущности вещей («идей») было прирожденной способностью человеческой души («анамнезом»), то для Аристотеля здесь мы имеем длительный путь развития познавательной способности, лишь в конце которого достигается познание общей сущности.

Необходимым условием для познания сущности вещей Ари­стотель считает глубокое всестороннее и всеобъемлющее изуче­ние фактического материала, относящегося к данной группе яв­лений. Тут Аристотель выступает как эмпирик. Однако, по его мнению, обобщение фактического материала путем индукции не может дать тех общих суждений, которые являются последними высшими началами для научной дедукции. Индукция, по Аристо­телю, бессильна дать достоверные общие положения. Их может дать только умозрение, интуиция разума.

По мнению Аристотеля, эмпирическим опытным путем они добыты быть не могут. Обобщение фактического материала, опыт, индукция лишь подготовляют интуицию разума, служат необходимым предварительным условием для нее. Так, начав с эмпирии, Аристотель заканчивает умозрением.

В. Виндельбанд высказывает мнение, будто причина этого в гом, что античная наука не знала эксперимента. На самом деле


эксперимент был известен и античной науке (хотя, разумеется, не в такой развитой форме, как в новое время). В древности та­кие практические дисциплины, как медицина, механика, оптика, акустика, металлургия, архитектура, военная техника и т. д., не могли развиваться без эксперимента. Известно, что Демокрит выжимал соки различных растений и изучал их свойства (ядови­тость, целебность и т. д.). Ясно, что тут имел место эксперимент. Как мог бы быть открыт закон Архимеда без эксперимента? Следовательно, дело тут не в отсутствии эксперимента, а в том, что Аристотель не сумел до конца преодолеть платоновский идеализм.

Учение Аристотеля о доказательстве неразрывно связано с его учением об умозаключении. Как мы видели выше, Аристо­тель для различных типов доказательства устанавливал различ­ные виды умозаключений. В общем доказательства и применяе­мые в них умозаключения, по Аристотелю, можно отнести к трем основным областям: 1) к области строгой науки, аподейктики и аналитики, 2) к области диалектики, риторики и топики и 3) к об­ласти пейрастики, эристики и софистики. Пейрастику Аристотель иногда рассматривает и как разновидность диалектики.

Подлинное вполне обоснованное доказательство имеет место лишь в первой области. Лишь здесь из необходимо истинных по­сылок с необходимостью выводятся новые необходимо истинные суждения. Это — область абсолютных, вечных, неизменных истин о сущности вещей. Только тут мы имеем дело с доказательством в строгом смысле слова. К аподейктичеоким примыкают дидак­тические доказательства, которыми пользуется учитель при обу­чении наукам учеников. Что касается области диалектики и при­мыкающей к ней риторики, то здесь посылки являются не-«еоб-ходимо истинными, а лишь вероятно истинными. В диалектике исходят из того, что бывает обычно, «по большей части» и что поэтому обычно признается за истину (т. е. здесь исходят из об­щепринятого мнения), в риторике же, где целью является только убеждение слушателей, исходят из тех мнений, взглядов, преду­беждений, которые являются господствующими в той или иной среде слушателей.

Диалектика подобно аподейктике применяет силлогизм и со­блюдает его правила, но в отличие от аподейктики ее посылки лишь вероятно истинные; следовательно, в диалектических рас­суждениях, в отличие от аподейктических, имеется лишь фор­мальная правильность, но отсутствует необходимая истинность и, таким образом, здесь нет подлинных доказательств в строгом научном смысле слова. И, наконец, что касается эристики и со­фистики, то в них имеется лишь видимость доказательства, так сказать, игра в доказательства.


УЧЕНИЕ О ЛОГИЧЕСКИХ ОШИБКАХ

Вопросу о логических ошибках Аристотель посвятил специаль­ное сочинение «О софистических опровержениях», которое мож­но рассматривать как дополнение к «Топике» в качестве ее по­следней, девятой главы. Само заглавие этого сочинения говорит о том, что Аристотель рассматривает софистические доказатель­ства как «опровержения» истины. Он ставит задачу показать, что софистические доказательства — мнимые доказательства и что софистические умозаключения на самом деле не умозаклю­чения, так как в них то, что выводится, на самом деле вовсе не следует из посылок. Аристотель показывает формальнологиче­скую неправильность софистических умозаключений и ложность их доказательств. Родственными софистическим Аристотель счи­тает пейрастические доказательства, которые применял Сократ в спорах с софистами, когда он использовал против софистов их же оружие!

Аристотель говорит, что ложные умозаключения бывают дво­якого рода: одни из них формально правильны, но исходят из ложных посылок, другие же формально неправильны. Софисти­ческие умозаключения представляют лишь особую часть ложных умозаключений. Другие виды ошибочных умозаключений рас­сматриваются в «Аналитиках».

Аристотель, как и Платон, определяет софистику как кажу­щуюся, а не действительную мудрость. Подобно тому, как бы­вает подлинное и поддельное золото, так бывают истинные и фальшивые доказательства и умозаключения. Аристотель в со­чинении «О софистических опровержениях» ставит задачу изу­чить все виды софистических уловок, изобретенных софистами в целях построения мнимых доказательств и кажущихся умоза­ключений.

Логические ошибки Аристотель прежде всего делит на ошиб­ки, проистекающие из способа выражения мысли в речи, и на ошибки мышления, не зависящие от способа выражения.

Логические ошибки, основанные на словесном выражении, Аристотель подразделяет на шесть видов.

1. Омонимия заключается в том, что одно и то же слово мо­жет иметь два или более двух разных значений. Эта многознач­ность слов может быть использована для построения ложного доказательства или умозаключения. Так, на основе двусмыслен­ности термина может быть нарушено правило силлогизма, тре­бующее, чтобы в силлогизме было только три термина: средний термин в одной посылке берется в одном смысле, в другой же — в другом. Как было сказано выше, Аристотель указывал, что одно и то же слово (например, «благо» может иметь различные значения, смотря по тому, к какой категории оно в том или


другом случае относится. Теория категорий, по Аристотелю, предохраняет от ошибок омонимии, состоящих в отождествлении разных понятий.

2. Амфиболия заключается в том, что некоторая языковая
конструкция (т. е. соединение слов) употребляется в двух (или
более двух) различных смыслах, что, так же как и омонимия,
приводит к отождествлению различного.

3. Неправильное соединение слов состоит в соединении слов
при отсутствии логической связи между тем, что обозначается
этими словами. Такова ошибка в следующем софистическом умо­
заключении: «Сидящий встал. Кто встал, тот стоит. Следователь­
но, сидящий стоит».

4. Неправильное разделение слов состоит в разъединении в
словесном выражении того, что логически разъединять нельзя.
Аристотель приводит следующий пример этой ошибки: из того,
что пять есть два (четное число) плюс три (нечетное число), де­
лается софистическое заключение, что пять есть четное и нечет­
ное число.

5. Неправильное произношение порождает ошибку, если при
этом изменяется смысл слова (например, при изменении уда­
рения).

6. Двусмысленность флексий и других окончаний слов тоже
приводит к смысловым ошибкам (например, смешение мужского
рода с женским вследствие одинаковости окончаний слов).

Логические ошибки, не зависимые от способа выражения в речи, Аристотель подразделяет на следующие семь видов.

1. Ошибка на основании случайного состоит в том, что пола­
гают, будто вещи присуще то же самое, что и ее акциденции.
Аристотель приводит в качестве примера этой логической ошиб­
ки следующее умозаключение: «Кориск — человек. Человек есть
нечто иное, чем Кориск. Следовательно, Кориск есть нечто иное,
чем Кориск».

В этом умозаключении во второй посылке о человеке выска­зывается не его сущность, а нечто случайное, что не может быть перенесено на подлежащее первой посылки. Другой пример этой ошибки: «Кориск — другое лицо, нежели Сократ. Сократ — чело­век. Следовательно Кориск — не человек» (здесь случайное бу­дет в первой посылке).

2. Логическая ошибка от сказанного просто к сказанному с
ограничением и наоборот состоит в том, что утверждение, при­
знанное в ограниченном смысле (как относительно истинное в
какой-либо части, или в определенном месте, времени, отноше­
нии), принимается как истинное вообще или, наоборот, то, что
признано истинным вообще, ограничивается, как будто бы оно
имеет силу только в каком-либо отношении, в определенном ме­
сте или времени. Например, негр черен, а зубы у него белые,
следовательно, он и черен и не черен, бел и не бел, если говорить


безотносительно, «просто». О нем же следует сказать, что он че­рен или бел в известном отношении (с ограничением).

Здесь затрагивается вопрос о конкретности истины. Аристо­тель в 25-й главе сочинения «О софистических опровержениях» ставит вопрос: «Благо здоровье или богатство?» И тем и другим человек может пользоваться дурно, следовательно, здоровье и богатство суть благо и не благо, утверждает Аристотель. Являет­ся ли благом пользоваться в государстве властью? Но бывает время, когда лучше властью не пользоваться. Следовательно, то же самое для одного и того же человека бывает и благом и не благом, в зависимости от обстоятельств, времени и места.

3. Ошибка, которая впоследствии получила название «ignora-
tio elenchi», состоит в подмене предмета спора другим, посто­
ронним, имеющим лишь отдаленное сходство с тем предметом,
о котором идет речь. Таким образом, в этом случае доказывает­
ся или опровергается не то, что требуется доказать или опро­
вергнуть.

4. Ложное доказательство, получившее впоследствии назва­
ние «предвосхищение основания» (petitio principii), состоит в
том, что то, что требуется доказать, принимается как уже дока­
занное. Другими словами, здесь доказываемая мысль выводится
сама из себя: за основание доказательства принимается то, что
нужно доказать, или то, что само основывается на том, что нуж­
но доказать.



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2016-07-22 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: