ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ 12 глава




— Значит, вместо того я должна в «Харви Николс» примерять туфли от Джимми Чу? Или поджидать у подъезда какого-нибудь бонзу?

— Именно так. К чему тратить отпускное время на изучение неизвестного европейского художника? Да к тому же еще и не вполне здорового?

Хоть Майлз с ней немного флиртует, он все-таки воспринимает ее всерьез. Эйприл видела, что искусствовед искренне заинтригован ее звонком и расспросами о Хессене.

— Вы такая загадочная девушка. Прямо-таки таинственная.

Эйприл засмеялась и отпила вина, чтобы скрыть румянец смущения, заливший все тело. И почему ей до сих пор не приходило в голову встречаться с мужчинами постарше?

— Просто он имеет некоторое отношение к нашей семье.

— Да, об этом вы упоминали по телефону. Я весь внимание.

Майлз взял со своей тарелки немного спагетти с моллюсками.

— Моя двоюродная бабушка Лилиан жила в том же доме, что и Хессен, Баррингтон-хаус. Бабушка недавно скончалась.

— Мои соболезнования.

— Все в порядке. Я не была с ней знакома. Однако она завещала квартиру моей матери, а поскольку мама панически боится самолетов, я прилетела вместо нее разобраться с наследством.

— И в надежде на добычу.

— Я уже ее обрела. Видели бы вы эту квартиру!

Эйприл подумала, не расписать ли в красках, какой там царил беспорядок, но легкомыслие было здесь неуместно — квартира была последним предметом для шуток.

— Бабушка пишет о Хессене в своих дневниках.

— Вы шутите?!

Эйприл отрицательно покачала головой, еще больше распаляя его интерес, и поднесла вилку ко рту.

— И они явно не ладили между собой. Но проблема в том, что Лилиан, моя двоюродная бабушка, была не совсем здорова. Вы понимаете, о чем я? Она была по-настоящему не в своем уме и винила в этом Хессена, потому я просто обязана узнать о нем как можно больше. Я нашла веб-сайт и прочитала вашу книгу. А потом…

— Вас захватило его творчество.

— Не совсем. Мне его картины кажутся до крайности жуткими, но… Вся эта загадочная история с художником и его влиянием на бабушку явилась для меня полной неожиданностью. Я и представить не могла, что буду заниматься в Лондоне подобным расследованием, но я обязана узнать, что случилось с Лилиан и Реджинальдом в этом доме, что сделал с ними Хессен. А он, несомненно, что-то сделал. И чем больше я узнаю о нем и его творчестве, о тех людях, которые были с ним знакомы, тем больше я укрепляюсь в мысли, что кое-что не совсем сходится. На самом деле кое-что просто чудовищно не стыкуется. Пусть моя двоюродная бабушка была ненормальной, но она выдумала далеко не все. Теперь я твердо в этом убеждена. Вопрос в том, что он с ней сделал и как это ему удалось.

Эйприл удержалась, чтобы рассказать о собственных встречах с необъяснимым феноменом, обитающим в квартире. Батлер решит, что она чокнутая.

Майлз покивал и наполнил свой бокал.

— Вам известно, что все приближенные к Хессену были не в своем уме? Они все умерли молодыми или же в лечебных учреждениях. Хессен привлекал ненормальных, больных, эксцентричных, одних только изгоев и аутсайдеров; людей, которые не могли нормально существовать в том мире, в каком родились. Индивидуумов, которые грезили наяву, видели то, чего нет. Совершенно не то, что видели все остальные. Подобные личности окружали Хессена плотным кольцом. Но, если я правильно понял, вы считаете, что он сам довел вашу бабушку до безумия, а это совершенно новый угол зрения. Возможно, поведение знакомых Хессена объясняется как раз его влиянием на них. Подобная мысль никогда не приходила мне в голову.

Бокал Эйприл был полон. Майлз поднял бутылку, чтобы не полилось через край. Он пытается ее подпоить, снять алкоголем остатки сковывающего нервного напряжения. Эйприл решила, что она вовсе не против, очень даже неплохо немного отпустить тормоза. Лондон поразительное место, однако же, когда город заставляет тебя сознавать собственное несовершенство, в этом, как ни странно, имеется и романтическая сторона. Прошла вечность с тех пор, когда Эйприл в последний раз старалась принарядиться по случаю свидания. И этим вечером она чувствовала в городе, соблазняющем ее, бесконечные возможности. Разве можно когда-нибудь исчерпать его до дна? Майлз налил вина себе.

Эйприл отхлебнула глоток и, чуть прищурившись, поглядела на край бокала.

— Вы так много о нем знаете. Но вот испытываете ли вы уважение к человеку со столь извращенным сознанием? Хотела бы я знать, почему лично вы заинтересовались этим художником?

Майлз улыбнулся.

— Мне нравятся паршивые овцы от мира искусства. Он интересен. На самом деле он даже зачаровывает. Хессен чувствовал в себе способности расширить художественное восприятие за пределы вкусов и идеалов своего времени. Это производит на меня впечатление. Здесь требуется храбрость. Недюжинная храбрость, чтобы зайти туда, куда зашел он.

— Чтобы изображать трупы и освежеванных животных? И этих омерзительных марионеток? Несколько ущербный взгляд на мир, вы не находите?

— Верно. Но ведь мир так сильно изменился с конца девятнадцатого столетия. Только представьте, что Дарвин и Фрейд сотворили с религиозными верованиями, не говоря уже об ужасах Первой мировой. Механизированное уничтожение людей, индустриализация, расцвет марксизма, зарождение фашизма, великая война идеологий. Постоянные изменения происходили столькими способами, фрагментарно, разобщенно, хаотически. В духе модернизма, если хотите. И Хессен нашел свою нишу, хотя слава к нему пришла лишь после смерти. Мне кажется, он это предвидел. Однако его нисколько не интересовало признание публики, он не пытался воспитать преемников, не пытался на кого-то повлиять. Он делал все это ради искусства как такового. И ради себя самого. Разве это не кажется вам удивительным, в особенности применительно к тому времени? Ведь он посвятил всю свою жизнь одному замыслу, не думая о награде.

Эйприл улыбнулась.

— Простите, я просто решила поиграть в адвоката дьявола. Дурная привычка.

Майлз подмигнул ей.

— Точно. Жизнь Хессена могла бы быть вполне комфортной. Недурное состояние, образование, полученное у Слейда, сам он привлекательный внешне, эрудированный, культурный, талантливый. Если подумать, он был очень даже похож на меня. — Майлз проговорил это с суровым лицом, и Эйприл засмеялась.

Искусствовед протянул ей корзинку с хлебом.

— Хессен водил знакомство с величайшими умами и талантами своей эпохи, не говоря уже о сотне вполне достойных внимания красавиц, которые могли бы увиваться вокруг него. Однако он сделал выбор, который наверняка усложнил бы ему жизнь. Во сто крат усложнил. Он выискивал и призывал смерть постоянно, ловил моменты гибели в больницах и минуты после в моргах и операционных. Он был одержим собраниями мутантов, вырождением, уродством. Он потратил свои лучшие годы на то, чтобы осознать идею смерти и заточения в замкнутом пространстве — по причине физической немощи или же по требованию закона. Он упивался этой идеей. Он проводил выходные в обрядных залах, подкупая гробовщиков, днями напролет зарисовывал ободранных овец и зародыши в абортариях Ист-Энда или же делал наброски изуродованных конечностей и лиц бедолаг, страдавших от всех мыслимых болезней и увечий.

— Должно быть, жутко весело.

— Именно. А как же Феликс развлекался в молодости? Никаких вечеринок! Вместо того он учился у всех мистиков, ясновидцев и черных магов, какие только имелись в городе, или же посещал сеансы в чьих-нибудь гостиных и замках. Никто и никогда не видел, чтобы Хессен отдыхал. Никто не видел его влюбленным. Кажется, он вообще не занимался чем-либо, не связанным напрямую с его идеями. Я не знаю ни одного другого художника, настолько целеустремленного. Потратить десятилетия на совершенствование линии и перспективы, а затем скатиться к искаженным образам, которые, как он утверждал, только и передают истину. Образам из Вихря, абсолютного сжатого воплощения чуда, ужаса и благоговения; места за пределами этого мира, куда попадают только на волне безумия, во сне, глубокого погрузившись в подсознание, или же после смерти.

— Вы правда считаете, что он был настолько хорош?

— Трудно сказать. Ведь что именно мы видим? Что до нас дошло? Лишь кошмарные последние изображения людей и животных, запертых в искаженных ландшафтах. Понимаете ли, мне кажется, Хессен гораздо более интересен с точки зрения того, чего он пытался достичь. Рисунки — это просто упражнения, наброски к картинам, которые до сих пор не обнаружены. К тому же эти его публичные выступления в поддержку фашизма через журнал «Вихрь» — ну разве я мог не заинтересоваться таким парнем?

Эйприл улыбнулась.

— Вы меня убедили. Так как, вы говорите, его зовут?

— Не разочаровывайте меня.

Майлз поднял бровь и поглядел на нее так, что Эйприл ощутила, как часть ее существа тает.

— На «Амазоне» я нашла только вашу книгу.

Она не стала упоминать о десятке ругательных рецензий, сочиненных членами «Друзей Феликса Хессена».

— В нашей стране крайне скверно заботятся о художественном наследии. Все самое ценное из британской живописи и поэзии двадцатого столетия находится в Америке. Я понимаю, какая ирония заключена в этом утверждении, но здесь от Хессена ничего не осталось. Хотя подозреваю, что и было не много. Вклад Хессена в развитие модернизма трудно оценить, в этом-то и проблема. Мифы, созданные вокруг его имени, гораздо масштабнее, чем любые достоверные свидетельства его способностей или влияния. Кроме рисунков, не сохранилось ничего. Вот если бы нашлись живописные полотна, все было бы совсем иначе. Одних набросков и работ углем недостаточно. Я знаю, что некоторые из них экстраординарны и, наверное, подразумевают исключительное мировосприятие. Однако сомневаюсь, что оно было воплощено. Никто и никогда не видел ни единой картины в масле, за исключением нескольких близких знакомых. Причем кое-что в их утверждениях вынуждает сомневаться в достоверности свидетельств. Я хочу сказать, все они вспоминают о разном.

Майлз сделал большой глоток вина, и Эйприл решила, что ей нравится, как его лицо горит от волнения. И еще ей нравился голос. Не хотелось прерывать его речь. С тем же успехом он мог зачитывать ей инструкцию к какому-нибудь моющему средству. Она готова слушать его всю ночь.

— Однако Хессен опередил свое время. Он, по сути, создал новый визуальный язык, окунулся в антиэстетизм, философию и радикальную политику. За пределами вортицизма, футуризма, кубизма, сюрреализма он творил один, с самых юных лет следуя своей собственной созидательной концепции. Его можно даже назвать оккультным философом, неверно понятым современниками и полностью игнорируемым последующими поколениями, бичом среднего класса Англии и ее благополучной богемы. Этот художник считал искусство культом чего-то сверхъестественного, средством к обретению этого сверхъестественного. Но что самое поразительное — до меня никто о нем не писал!

Из-за упоминания о сверхъестественном Эйприл вдруг почувствовала себя неуютно. У нее резко испортилось настроение.

— Вы не думаете…

— Что именно?

— Что он обладал некой силой или способностями?

— Силой?

— Я понимаю, это звучит глупо, однако на мою двоюродную бабушку он наводил настоящую жуть.

— Ну, он участвовал в оккультных обрядах. Вероятно, в самых сложных ритуалах призывания его наставлял Кроули, «Великая Бестия шесть-шесть-шесть». Кто знает, что там могло пригрезиться впечатлительному Феликсу.

— Но вдруг не все ему просто пригрезилось?

Майлз засмеялся и разломил рогалик.

— Вы снова наступили мне на больную мозоль.

— Так я и думала.

Глупый вопрос, и, задав его, Эйприл сейчас же пожалела об этом. Вокруг нее, в ярко освещенном современном ресторане, люди едят и разговаривают. За окном проезжают такси, публика толпится перед входом в оперный театр. Это мир сотовых телефонов и кредитных карт, никаких призраков. Может, у нее начал заходить ум за разум из-за того, что она слишком увлеклась безумием Хессена и Лилиан?

— Но мистицизм, разумеется, не настолько важен для Хессена, как уверены критики, — проговорил Майлз. — На самом деле, когда я готовил книгу, все развернутые ответы, какие удалось получить от художественных критиков и кураторов, лично знавших Хессена, сводились к одному: все они считали его творчество абсурдным и незначительным по сравнению с работами некоторых его современников.

— Мне кажется, можно поверить во что угодно, если сосредоточиться на какой-то мысли, — негромко заметила Эйприл.

Майлз не слышал ее, он внимательно вглядывался в содержимое своего бокала, в бархатистые бордовые глубины. Эйприл сделала глоток вина и спросила:

— Вы правда верите, что у него были живописные полотна?

— Не сомневаюсь, что он работал в цвете. Но подозреваю, что он все уничтожил, когда подошел вплотную к осуществлению задуманного, своего грандиозного замысла. Он был строг к себе, возлагал на себя несбыточные надежды. Либо так, либо его подкосило тюремное заключение.

— Меня волнует этот вопрос. Точнее, были ли у него картины и видели ли эти картины люди. Такие, как моя двоюродная бабушка и ее муж.

— Думаете, где-то стоят пыльные ящики, набитые его полотнами? Некоторые предполагают, что его живопись была гораздо радикальнее произведений любых других модернистов и прочих современных ему художников. Все это прекрасно. Но только где это все?

— Да вы глумитесь над критиками! — Эйприл нравилось это словечко, которое она впервые услышала уже здесь, в Англии.

— Нет, нисколько. Я просто выражаю свое собственное разочарование тем, что ничего не отыскал. А можете поверить — я искал как следует. Я побывал в поместье у его дальних родственников, потомков всех, кто когда-либо упоминал о нем, не говоря уже о семье того коллекционера, который скупил рисунки Хессена еще до его тюремного заключения. Хессен легко расстался с ними, сослужившими свою службу. Однако же я не нашел ни одной убедительной зацепки, ни одного надежного следа, который мог бы привести меня к картинам.

— А время после войны? Вы узнали что-нибудь о его жизни тогда?

— Он почти не выходил из квартиры, превратился в затворника. У него всегда было очень мало приятелей, и большинство из них испарились еще до начала сороковых. И никаких свидетельств, что он возобновлял старые знакомства после выхода из Брикстонской тюрьмы, нет. Так что, даже если он и писал что-то, кто бы это увидел? Я однажды задумался: не мог ли он оставить кому-нибудь картины перед исчезновением, хотя бы передать частному коллекционеру? Но пока этот коллекционер или его потомки не заявят о себе, картин не существует. Это трагедия. Я искренне верю, что Хессен был в каком-то шаге от создания чего-то грандиозного, однако по какой-то причине либо так и не начал, либо уничтожил творение. Мне кажется, последнее — наиболее вероятный для него исход, ведь, несмотря на всю целеустремленность и несгибаемость, он обладал крайне неустойчивой психикой.

— Как бы то ни было, вопрос остается.

— Да, у меня тоже.

— И мне все равно хотелось бы показать вам дневники моей двоюродной бабушки. Просто узнать, что вы об этом думаете. Наверное, вы лучше меня сообразите, что с ними делать.

Майлз улыбнулся.

— Эйприл, я был бы счастлив. Прошу прощения, подозреваю, я ужасно занудный.

— Вовсе нет. Хотя, честно говоря, я уже сыта Хессеном по горло. Ведь предполагалось, что речь пойдет не о нем, а обо мне и Лилиан. Я надеялась разузнать что-нибудь о бабушке через него. Я собираюсь пойти на заседание этих «Друзей Феликса Хессена». Есть еще несколько человек в Баррингтон-хаус, с которыми мне хотелось бы поговорить и потом забыть о Хессене. Навсегда. Чтобы не кончить так, как Лилиан.

Майлз нахмурился, поглядев на нее, затем удивленно поднял бровь.

— Да, я слышал, что вы говорили, однако…

— Что?

— У меня на ваш счет имеется одно подозрение. Несмотря на очаровательную внешность, способную открыть перед вами все двери, я предполагаю, Эйприл, что вы аутсайдер, как и Хессен, и втайне вы поддались его мистицизму.

Эйприл зарделась. Мысль о том, что Майлз с ней заигрывает, вдруг напугала ее, но в то же время взволновала.

— Может быть, я и аутсайдер, но я точно не поклонница Феликса Хессена. И к мистицизму не склонна. Любой, кто привязан к этому художнику, просто сумасшедший.

— И я тоже?

— Вы в первую очередь.

Они засмеялись одновременно.

— Я пыталась понять, что с ним случилось, — задумчиво протянула Эйприл. — Предполагается, будто он куда-то исчез, однако, если верить записям Лилиан, складывается впечатление, что никуда он не делся. И это жутко.

— Что ж, все любят настоящие тайны. Исчезнуть без следа — это, конечно, банальный сюжет, однако сюжет, причем способный не только выставить в новом свете сомнительную репутацию и дать ей вторую жизнь, но еще и помочь развить заложенный в ней потенциал в нечто совершенно новое, чего никогда не было изначально. Люди, склонные к мистицизму, вовсе не в силах устоять перед таким: художник бесследно пропадает вместе со своими так называемыми шедеврами.

— «Друзья Феликса Хессена» с вами не согласны.

— А от них я ничего иного и не ожидал. Как любители, они так и кипят энтузиазмом, но им не хватает академической дисциплинированности. Их больше влечет оккультная сторона, они прямо-таки одержимы ритуалами в жизни Хессена. Хотя, насколько я помню, они утверждают, будто строго придерживаются доказанных фактов и в своих публикациях, и вообще. Все они странные. Скорее всего, на лекции вы встретите группу настоящих сумасшедших. Я знаю, видел их. Они неоднократно обращались к нам с просьбами пустить их в архивы галереи Тейт. Подобные прошения они посылают во все галереи. Они охотятся за якобы спрятанными где-то запрещенными рисунками Хессена, которые мы, видимо, сохранили, тайно сочувствуя идеям фашизма, или по какой-то еще нелепой причине. Как видите, для истинного поклонника я слишком подвержен сомнениям. — Майлз засмеялся. — И кто знает, может, старина Феликс был бы доволен тем, что породил настоящий культ, приверженцы которого регулярно доставляют неприятности самым крупным художественным галереям. И может быть, после всего, что уже сказано и сделано, как раз «Друзья Феликса Хессена» и нащупали верный путь. Вдруг оккультные знания и толкование сновидений и есть единственный действенный способ понять его творчество?

— Но сами вы в это не верите!

— Совершенно точно, не верю. Но я перестал искать. И не только по той причине, что натыкаюсь на бесконечную пустоту. — Майлз откинулся на стуле, бросил салфетку на стол и вздохнул. — Да и все равно я больше не испытываю к нему интереса. Несколько утратил аппетит.

— Почему?

Майлз пожал плечами.

— Он вошел в мою плоть и кровь.

Эйприл засмеялась.

— Нет, честное слово. Если смотреть на его работы слишком долго, начинаешь испытывать его чувства. Мне даже снились кошмары. Это так странно. Я чувствовал, что Хессен становится мне ближе, но сам я так; и не приблизился к нему. И мне совсем не нравилось, что он окружает меня со всех сторон. Мне стало гораздо лучше, когда я закончил книгу. Если честно, я не расстроюсь, когда тираж разойдется. Не люблю, когда мне о ней напоминают. Тот период, когда я писал ее, стал лично для меня тяжелым временем. Голова у меня была занята другими проблемами, но творчество Хессена не помогало отвлечься. Оно начало менять мой образ мышления. Я превратился в какого-то нигилиста, ведь Хессен был именно нигилистом. Он не видел ничего, кроме конца жизни. Кроме горя и бесконечного одиночества в смерти. И все его предсказания о том, что ждет нас за порогом бытия, были такими же мрачными. А я все-таки не мазохист.

Эйприл задумалась над последними словами Майлза. Они не лишены смысла. Посмотрев на рисунки Хессена и немного о нем почитав, она тоже ощутила насущную необходимость вернуться к нормальной жизни: сходить в кино, пообедать в ресторане, прогуляться среди других людей. Его творения были такими подавляющими, такими поглощающими, такими безумными. Они умудрялись засосать ее внутрь самой себя, заставляя болезненно копаться в душе.

— Какая жалость, что вы живете не в Лондоне, — сказал Майлз, допивая остатки вина.

Бутылка была пуста. Губы у обоих стали пунцовыми.

— Почему? — спросила Эйприл негромко, намеренно опуская глаза в пол.

Как давно уже у нее не было возможности кого-либо провоцировать! Замечательные ощущения.

— Потому что я бы хотел видеть вас чаще. Мы могли бы вместе ходить на собрания «Друзей Феликса Хессена», назначая свидания на их лекциях. Это было бы так романтично.

Эйприл засмеялась. Она не против задержаться в Лондоне подольше, если Майлз составит ей компанию. Наконец-то она познакомилась с кем-то нормальным, общительным и по-британски сексуальным, да еще и способным помочь ей понять маньяка, который оказал такое влияние на ее родственников. Эйприл невольно подпала под очарование спокойной уверенности, суховатого юмора, глубокого голоса и озорных огоньков в глазах. И все достоинства искусствоведа перешли в наступление на нее. Заставили ощутить себя бесшабашной. Эйприл никогда не страдала от нехватки внимания, ее никогда не отвергали, просто некоторые мужчины умеют произвести впечатление. Или она уже втрескалась?

— Что случилось? — спросил Майлз. — У вас в глазах такое странное выражение.

— Просто я задаюсь вопросом, не втрескалась ли я в вас.

Майлз поперхнулся и схватил салфетку, чтобы вытереть лоб.

— Лучше спросить у официанта, нет ли у него нюхательной соли.

— А миссис Батлер имеется?

— Уже нет. Я сомневался, хочу ли быть отцом. Я сомневался, хочу ли играть множество других ролей, какие она мне навязывала.

— Подруга есть?

— Ничего серьезного.

— Лживый негодяй!

Майлз поднял руки, сдаваясь.

— Мы знакомы недавно, вот в чем дело. Но если бы она узнала о нашем разговоре, то пришла бы в бешенство. И обиделась бы. А я бы чувствовал себя последним дерьмом. Подобное ощущение мне вовсе не нравится, у меня и без того в голове всего полно.

— Я уверена, вы бы все преодолели.

— С вами в качестве стимула я бы преодолел много чего.

С последними словами улыбка сошла с его лица, и Эйприл уловила во взгляде тень тоски, от которой у нее перехватило дыхание. Она ощутила толчок внизу живота.

Значит, она нравится ему. И возможно, сильнее, чем подозревает. Ну к чему все эти сложности? Однако все происходит именно так, когда тебе уже к тридцати, а ты все еще одна. Чаще всего потому, что зрелые, обаятельные мужчины вроде Майлза наверняка уже женаты. Эйприл читала о женщинах, которые заводят с ними романы. Эти господа вечно оказываются женаты на ком-то, кого недооценивают и воспринимают как данность, но с кем у них оказываются нерасторжимые узы, когда дело доходит до принятия главного решения. В общем, не кантовать.

— Какой милый комплимент, — сказала Эйприл несколько горестно, по своему собственному ощущению.

— Это правда. Вы прелестны, Эйприл. Разве я мог не заинтересоваться? Вы красивая молодая женщина. Яркая. Немного сумасшедшая, как раз настолько, сколько требуется. На самом деле, устоять просто невозможно.

В его глазах снова горели веселые огоньки. Взяв себя в руки, Эйприл отметила, что Майлз прекрасно сдерживает эмоции. Еще одна объединяющая их черта. Если они больше никогда не увидятся, то все равно будут вспоминать друг о друге.

— Должно быть, алкоголь виноват, или же я потаскуха, однако я подошла очень близко к тому, чтобы спросить, не хотите ли вы осмотреть квартиру моей двоюродной бабушки.

— Вряд ли это место способствует развитию любовных отношений.

— Здесь вы абсолютно правы. Если только речь не идет о настоящем извращении, каком-нибудь садомазо.

— Надевайте пальто. Вы меня соблазнили.

Эйприл хихикнула, хотя по-прежнему ощущала горькое разочарование.

— Ваша подруга не обрадуется, если я задержу вас допоздна.

— Перестаньте, вот теперь вы действительно плохо себя ведете.

Даже в том, как он упрекал ее, было что-то притягательное.

— А если серьезно, я с удовольствием осмотрел бы Баррингтон-хаус. Интересно, сильно ли переменился дом с тех времен, когда там жил Хессен?

— Не думаю. Он кажется совершенно старомодным, а в квартире Лилиан с сороковых годов даже ремонт не проводился.

— Да, и эти дневники, мне бы хотелось на них взглянуть.

— Ее тетрадки? Ну конечно, я дам вам их почитать. Те, которые возможно прочесть. Самые последние слишком неразборчивы. Но только обращайтесь с ними осторожно — я хочу увезти их с собой. От Лилиан останется совсем немного, когда квартира будет продана. Только фотографии да дневники.

— А сколько их всего?

— Целая стопка, двадцать тетрадей.

— Неужели?

— И все посвящены вашему обожаемому Феликсу.

Майлз посмотрел на нее так пристально, что его лицо даже посуровело.

— Шутки в сторону. Неужели там действительно о Хессене?

Эйприл кивнула.

— Если вы слушали меня, то уже должны были бы это понять. Но лучше почитайте сами. Я даже приблизительно не смогу описать, на что похожи ее записи. Они наводят жуть. Из них станет понятно, почему я теперь живу в гостинице.

 

— Да, вы нисколько не преувеличивали, — заметил Майлз, оглядев прихожую. — Просто невероятно!

— Правда? Но вы бы видели, на что это было похоже! Я вынесла почти весь мусор. Лилиан никогда ничего не выбрасывала. У нее даже сохранились телефонные справочники Лондона за пятидесятые годы.

— Что-то из них может представлять ценность.

— Майлз, я не идиотка. Антиквары забрали все сколько-нибудь ценное.

— О!

— И к счастью для меня, у бабушки сохранилась вся одежда. Это тоже ее.

Эйприл покружилась перед искусствоведом, чтобы тот заметил костюм, на который раньше, как ей показалось, он не обратил внимания.

— То-то мне почудилось в нем нечто подлинное, — сказал Майлз, рассматривая тонкий шов на лодыжках Эйприл.

— Запах, как ни грустно, тоже остался. Придется забивать его духами, пока не отправлю вещи в химчистку.

— Вам идет.

— Спасибо.

— Я хочу сказать, вам действительно очень идет.

Эйприл приняла позу Бетти Буп[13]и послала ему воздушный поцелуй. Его глаза потемнели. Если она не ошибается, от страсти. Эйприл развернулась и пошла по коридору, Майлз двинулся следом.

— У вашей двоюродной бабушки были проблемы? — уточнил он, словно желая очистить помещение от эротического волнения, будоражившего атмосферу.

— Она была не совсем здорова, ее преследовали призраки. Призраки прошлого, насколько я понимаю. Мне кажется, она так и не оправилась после смерти мужа. Друзей у нее не было. Бабушка бродила по городу в одиночестве, собираясь бежать из Лондона. Она считала, что Хессен не выпускает ее отсюда.

Эйприл хотелось рассказать о намеках Лилиан на «сожжение» чего-то — предположительно, картин Хессена — и на те мучения, какие, как считала бабушка, художник устроил для нее с Реджинальдом, но так и не заставила себя произнести это вслух. Ей хотелось нравиться Майлзу и вовсе не хотелось, чтобы он решил, будто она с приветом, поскольку болтает всякую чушь о злых духах, привидениях и прочих прелестях в том же духе. Пусть почитает дневники и сам сделает выводы.

В гостиной Майлз взглянул на ящик, заполненный фотографиями, которые Эйприл сняла со стен.

— Как грустно, не правда ли? — произнес он тихо, взяв снимок Лилиан и Реджинальда, запечатленных в залитом солнцем саду.

И Эйприл сразу же поняла, что он имеет в виду. Вот это и останется от тебя в конце — коробка фотографий, попавших к людям, которые никогда не были с тобой знакомы.

Квартира уже начала портить Эйприл настроение. А ведь после вечера, проведенного с Майлзом, она чувствовала себя прекрасно, как ни разу со дня приезда в Лондон.

— Ну, давайте я покажу вам комнаты, а потом вы посадите меня в такси. Я хочу убраться отсюда. Я и без того пробыла в этой квартире слишком долго. Теперь я собираюсь немного повеселиться, прежде чем вернусь в Штаты.

Майлз окинул взглядом грязные стены.

— Неподходящее место для полного жизни юного существа. Мрачная атмосфера даже действует на психику.

— Вы еще здесь не ночевали!

— Это приглашение?

— Да сколько угодно, только без меня. Я не останусь здесь ни на одну ночь, хотя квартира еще не продана. Говорю же вам, она наводит на меня ужас.

— Но ваша бабушка жила здесь, вы носите ее одежду и, как мне кажется, много размышляете о мире, в каком она обитала.

— Верно, так и есть. Но дело в самой квартире. Точнее, даже во всем доме. Это место просто неправильное.

Майлз нахмурился, хотя только что улыбался.

— Но что именно заставляет вас так говорить? Обычный старый дом. Мне показалось, вы любите ретро.

Эйприл отрицательно покачала головой.

— Нет, дело вовсе не в возрасте постройки и не в том, что квартира в ужасном состоянии. Проблема в самом здании, в стенах. Я понимаю, насколько дико это звучит, но Баррингтон-хаус полностью переменил Лилиан и, мне кажется, сыграл свою роль в том, что случилось с Реджинальдом. Это место неправильное целиком и полностью.

Оно нехорошее. Вы немного побыли здесь и тоже это ощущаете.

Майлз хмуро посмотрел на нее.

— Думаете, я валяю дурака? Прочитайте несколько тетрадей, и, возможно, вы поймете, о чем я толкую. Все здесь просто соткано из безумия и кошмаров. Это больное здание, Майлз. Совершенно больное, как Хессен.

В спальне, пока Эйприл рылась в комоде, доставая тетрадки, Майлз проговорил:



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2021-01-31 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: