Государство и сверхгосударство: дискуссия 13 глава




– Как же вы старомодны, старина Бев, – просиял мистер Фаулер. – Капитал – это не деньги. Капитал – это ресурсы, энергия, воля к созиданию. Деньги ничто.

– Как интересно, – расплылся в ответ улыбкой Бев. – Деньги ничто, однако они единственное, чего хотят рабочие.

– Подставьте сюда слово «потребление», – сказал Петтигрю, – и вы сказали все, что следует сказать про внешнюю жизнь. Да, рабочие хотят потреблять, но у них есть право потреблять, и синдикалистское государство использует свою власть для удовлетворения этого права. У рабочих мало было шансов потреблять во время тех славных исторических эпох, которые вам не позволили вдалбливать в головы ребятишкам, а вы разобиделись, что вас остановили.

– Потребление, – откликнулся Бев. – И что же мы потребляем? Цветное телевидение, пища без вкуса или питательности, рабочие листки, называющие себя газетами и подменяющие новости голыми девицами, пошлые комики в рабочих клубах, наспех сколоченная мебель и холодильники, которые ломаются, поскольку незачем делать свою работу как следует. Потребление, потребление – и никакой гордости за работу, никакой радости от созидания, никакого желания делать, строить, улучшать. Никакого искусства, никакой мысли, никакой веры, никакого патриотизма…

– Бев, дружбан, – вмешался мистер Фаулер, – вы забываете одну очень простую истину. Методы современного производства не допускают удовольствия от работы или гордости за нее. Рабочий день – чистилище, и вы должны получать хорошую плату за то, что подвергаетесь его мукам, плату деньгами и удобствами. Настоящий день начинается, когда рабочий день окончен. Труд – неизбежное зло.

– Для меня было не так, – отозвался Бев. – Мне работа доставляла удовольствие. Я хочу сказать, когда я был учителем. А вот моя другая работа, когда я бросал дробленые орехи в шоколадный крем, что гораздо лучше оплачивалось, была лишь монотонными движениями тела, над которыми мой ум парил в рассуждениях, медитации, мечте. Но образовывать молодые умы, питать их…

– Скармливать им отбросы, – прервал Петтигрю. – Насильно кормить их непитательными волокнами или откровенным ядом. Ваш шоколадный крем был более честной кормежкой, мистер Джонс. Теперь меня послушайте, сэр. – И в этом «сэр» прозвучало обещание плетей-девятихвосток. – Вы оступились, получая удовольствие от работы. Даже в Библии говорится, что работа – это ад: «И будешь добывать хлеб свой в поте лица своего». Вы опять взялись за старое: смешиваете два мира.

– Но мир един! – воскликнул Бев.

– Единый мир грядет, – кивнул Петтигрю. – Но не тот, какой подразумеваете вы. Холистический синдикализм, воплощение древнего боевого клича об объединении рабочих всего мира. Вы упомянули патриотизм, который означает то, что означал всегда: защиту собственности как аспекта международной буржуазии от воображаемого врага, ибо единственным врагом рабочих являлся правящий класс, который отправлял их сражаться против других рабочих. Все это устарело, мистер Джонс. Эпоха войн позади, а с ней и эпоха раздутых национальных вождей. Эпоха навязанного мистического видения, безумия, цинизма. С ней покончено, ей конец.

– И теперь у нас эпоха серости, – откликнулся Бев. – Интересно, сколько она протянет? Потому что вечно она длиться не может. Что-то в человеке жаждет великой мечты, перемен, неопределенности, боли, возбуждения, красок. Все есть у Данте, правда? «О вспомните свой знаменитый род! // Должны ль мы жить как звери? нет! познанья // И добродетель – цель земных забот!»[25]. Не сомневаюсь, вы читали Данте. Читайте его и отвергайте его, потому что ему нечего сказать рабочим. На место homo sapiens пришел homo laborans. Калибан изгнал Ариэля.

– Джентльмены, – обратился Петтигрю к группе, поскольку дам тут не было, – я рад, что вам представился шанс послушать аргументы диссидентского толка. По-видимому, кое-какие из них вы когда-то тоже выдвигали. Мы подходим к концу нынешнего курса реабилитации. На следующей неделе после четырехдневных каникул для сотрудников центра начнется следующий. В эти последние несколько дней моя задача – навестить ваши дискуссионные группы или синдикаты и задавать прямой вопрос: как сейчас у вас обстоят дела? От вас не потребуют многого, прежде чем вы заново вступите в мир труда. Во-первых, выбор работы. Наша сотрудница по трудоустройству мисс Лоренц в вашем распоряжении со списком вакансий. Во-вторых, вопрос нового профсоюзного билета, что означает восстановление в правах, возобновление гражданства ОКнии. В-третьих и в-последних, официальное отречение от ереси – главным образом, если можно так выразиться, для наших собственных пропагандистских целей. Чистосердечное признание принципа закрытого цеха и отречение от заблуждения о праве на одностороннее действие.

– По сути, – сказал Бев, – вы просите нас всем сердцем принять новую мораль. Больница сгорает дотла, а пожарный стоит и ждет своего повышения в двадцать фунтов. Мы слышим крики умирающих и говорим: «Так и надо, таков порядок, первое во первых строках».

– Нет! – крикнул Петтигрю так громко, что слово будто бы ударилось о противоположную стену и от нее отскочило. – Нет и нет! – повторил он уже мягче. – Вы видите промахи коммунальных служб и сожалеете о происходящем. Вы сожалеете о глупости работодателя, который довел до такого, который отказался прислушаться к справедливым требованиям рабочих и вынудил их прибегнуть к страшному оружию. Но надо смотреть дальше того, что у вас перед глазами, и видеть реальность.

– Тому, чья жена погибла в горящем здании, – горько сказал Бев, – трудно возвыситься до такой мистики.

– И тем не менее, – продолжал Петтигрю, – случались мгновения, и к тому же совсем недавно, когда даже вы признавались себе, что не можете всем сердцем совершенно сожалеть о случившемся.

– О чем это вы? – Бев почувствовал, как сердце у него проваливается в желудок, а кровь подступает к горлу.

– Вы сами знаете о чем. – Петтигрю посмотрел на него, в глазах у него была сталь. – Мы здесь вправе знать, в какие внутренние миры вы вступаете. В конце концов, вы в нашем ведении. – Он повернулся к остальной группе: – У кого-то из вас еще остались сомнения? Если да, говорите прямо.

Никто не ответил, поскольку все были слишком шокированы, когда Бев набросился на великого мистера Петтигрю и начал обрабатывать его кулаками. Очки с Петтигрю слетели, и было слышно, как они жалобно звякнули на полу. Моргая и охая, Петтигрю попытался встать со стола, к которому пригвоздил его Бев. Фаулер, теперь уже не расплываясь в улыбке, повис на плечах у Бева, проявив силу, которую обычно не подозреваешь в человеке столь улыбчивом. Никто на помощь Беву не пришел. Двое слесарей, в прошлом весьма кровожадные, пришли на помощь Фаулеру.

– Предатели проклятые! – выдавил Бев, пока Петтигрю горестно смотрел на сломанные очки, а Фаулер, задыхаясь, поправлял галстук.

– Ты спятил, приятель, – сказал один слесарь. – Совсем съехал на своих орехах. Сам-то это понимаешь?

– Будьте так добры, Фаулер, принесите мне запасную пару, – попросил Петтигрю. – Очки в левом ящике стола в кабинете.

Фаулер вышел, а Петтигрю мутно попытался сфокусировать взгляд на Беве.

– Как ни странно, – сказал он, – вам это особо в вину не поставят. Последний плевок инакомыслия. Думаю, вы обнаружите, что исцелились. Группа, разойтись! Увидимся с каждым из вас завтра.

 

Сжатый кулак рабочего

 

На ужин тем вечером подали плотную рабочую жратву: селедку в кляре с жареной картошкой и бутылочными соусами на выбор, а на десерт – фаллической формы пудинг с изюмом и заварным кремом. Чай, как обычно, наливали в пол-литровые кружки. Все смотрели на Бева странно, не зная, одобрять его воинственность или нет, поскольку на деле Петтигрю никому не нравился, хотя все его боялись. Некоторые как будто боялись за Бева и поглядывали на него задумчиво, когда прикусывали губы и закуривали свои предпоследние пайковые самокрутки. Петтигрю за верхним (по его собственному игривому выражению) столом отсутствовал.

– Как он узнал? – спросила Мейвис, когда они с Бевом после ужина вместе входили в кинозал.

Бев насвистел несколько нот из «Слышал я, как малая птичка поет».

Мейвис поняла сразу.

– Не будь идиотом. Я не стукачка. Ты правда думаешь, что я направо и налево рассказываю персоналу, с кем сплю?

– Ты со сколькими спала?

– Не твое дело, черт побери, Джонс!

– Разве ты не Официальная шлюха Реабилитации?

За это она отвесила ему увесистую затрещину и убежала сидеть с другими девушками. Бев, щеку которого саднило, остался один, но не обделенный вниманием. Многие печальные или удивленные взгляды задерживались на нем, пока не погас свет. Занавес медленно разъехался, под первые строки «Бравого ОКа», которые неслись из динамиков в исполнении рожков и горнов, открывая широкий экран и вращающуюся серебряную шестерню. Студия «ОК-Фильм» представляла «Ярость живущих». Сюжет был традиционным, но ему придали болезненное воздействие посредством метода, разработанного экспериментальным отделением «Парамаунт» в семидесятых, когда устранен крошечный черный зазор между кадрами, который обычно глаз человека заполняет, не замечая, и изображения на экране кажутся живой картинкой из плоти и крови. Тему точно специально выбрали ради Бева, поскольку речь в фильме шла о том, как фабричная пожарная служба забастовала, чтобы добиться лучшего оборудования и улучшения условий труда, а остальные работники вышли на забастовку из солидарности с ними. Подлые работодатели, которые запланировали снос склада с целью развития и расширения производства, подожгли этот самый склад, сперва позаботившись, чтобы молодая и хорошенькая жена Джека Лэтема, одного из забастовщиков, оказалась заперта в прачечной. Когда это стало известно, никто не поверил, все сказали, мол, это грязный трюк работодателя. Забастовщики смотрели, как горит склад, а потом Джек услышал, как его жена кричит: «Джек, Джек! Спаси меня, Джек!», и увидел, как она машет из огня рукой и как развеваются ее волосы, но товарищи его удержали: грязный трюк, не смотри, не слушай. Поэтому склад сгорел дотла, забастовка не прервалась, и рабочие победили. Но в обугленных развалинах Джек нашел асбестовый идентификационный диск жены, потерял голову от горя и напал на собственных товарищей. А его товарищи признали, мол, да, они знали. Но спокойный, мудрый старик, ветеран рабочей борьбы, вправил ему мозги: делу нужны мученики, дело освящено их кровью или их черными, взмывающими к небу головешками. «Но почему невинные? Почему невинные должны!..» – кричал с четырех стен и потолка кинозала Джек. Бев вышел.

Бев ушел с фильма – вещь доселе неслыханная, – но в коридоре столкнулся с двумя громилами в комбинезонах персонала.

– Что, приятель, кино не понравилось? – спросил один.

– Я его уже видел, – ответил Бев. – Даже пережил.

И повернулся идти в дортуар.

– Вот уж точно, точно, – сказал второй, с необычайно близко посаженными глазами и почти безгубый. – Вот уж точно.

– Надо же, только усугубляет, – сказал первый, заступая Беву дорогу. – Нам не по душе, что ты с мистером Петтигрю выкинул. Никому тут не понравилось.

– Кто же эти «мы»? – спросил Бев.

– Мистер Петтигрю, – сказал второй, – он босс.

– Боссов больше нет, – возразил Бев. – Есть представители, делегаты, секретари, председатели. Но никаких боссов.

– Для таких, как ты, – сказал первый, – боссы должны быть. Такие, как ты, только язык боссов понимают. Сюда!

Бев испытал мрачное удовольствие, что реабилитация показала, наконец, свое истинное лицо – оскал тайного насилия. Его затолкали в лифт – он не видел, чтобы им раньше пользовались. Кабина, как и следовало ожидать, пошла вниз. Когда двери открылись, перед Бевом открылся подвал, в котором еще оставались винные бочки, теперь давно пустые. Зато тут стояли простой сосновый стол и три стула. Под потолком гудела галогенная лампа, уже включенная. Под самой лампой стоял задумчиво еще один мужчина, внешне тихий и мягкий, и чистил спичкой ногти.

– Ага, – поднимая глаза, сказал он без тени энтузиазма. – Это он его?

– Он, он, Чарли. Что называется, образованный чертяка. Пусть сделает кое-что приятное мистеру Петтигрю. Такое, чтобы у мистера Петтигрю слезы радости проступили, ей-ей.

– Ах это! – сказал Чарли.

Он заткнул зубочистку в нагрудный карман комбинезона, а из другого широкого и глубокого достал свернутый листок бумаги.

– Вот это надо прочесть. Потом подписать. Но сначала прочесть. Садись, дурачок. Читай внимательно.

Бев сел и начал читать:

 

«Сим я признаю, что после исключительно полезного курса реабилитации в Образовательном центре Конгресса Профсоюзов Кроуфорд-Мэнор в Восточном Сассексе я приобрел ясное понимание заблуждений, которые прежде питал, касательно целей и организации британского синдикализма. Сим я безоговорочно отрекаюсь от этих заблуждений и желаю, чтобы стало известно, публично, если потребуется, что отныне буду готовым к сотрудничеству членом моего профсоюза и ярым сторонником принципов, за которые он с другими братскими профсоюзами выступает».

Дата:… Подпись:…

 

– Мне не слишком нравится глагол в самом конце, – сказал Бев. – Мистер Петтигрю постарался?

– Зато весомо и веско, – отозвался Чарли. – Отлично написано. Вот тебе ручка. – Он протянул шариковую ручку. – От тебя требуется только закорючку поставить. Дату я сам впишу.

– Так с каждым происходит? – поинтересовался Бев. – Каждому приходится сюда спускаться, чтобы подписать? Или я удостоен особой чести?

– Бывает, спускаются, – пожал плечами Чарли, – но не так много. Сдается, на курсе 23 ты единственный. Об остальных отзывы хорошие, но ты, похоже, сущий гад.

– Это вам Мейвис сказала? – спросил Бев.

– Никаких имен. И если ты думаешь, что это идея мистера Петтигрю, подумай хорошенько. Мистер Петтигрю выше нашего дельца тут, в подвале. Он расстраивается, если кто-то уходит отсюда все тем же подлым гадом, хотя это и не его слова. Наш мистер Петтигрю уж точно невинен, как младенец, и его надо вроде как защищать от неприглядной жизни. Ну вот, теперь ты знаешь, что тебе делать, дурачок, и что будет, если не сделаешь, поэтому давай-ка со всем покончим, лады?

Все грустно покивали, когда Бев порвал документ.

– У Чарли тут таких уйма, – сказал безгубый.

– Они у меня подотчетные, – отозвался Чарли. – Вам лучше начинать, ребята.

И они начали. Дело свое они знали, то есть не оставляли следов. Тяжело дыша, Бев лежал на полу, стараясь втянуть в легкие воздух, но воздуха попросту не было в наличии.

– Ну же, дурачок, – уговаривал Чарли. – Тебе надо только подписать. Когда отсюда выйдешь, делай что хочешь, только, бога ради, не будь еще большей свиньей по отношению к мистеру Петтигрю, чем уже отчебучил.

Беву хватило воздуху сказать:

– Апошелты!

– Ну надо же… – протянул Чарли. – Нехорошие слова. Попробуй-ка еще раз.

– Ты щипцы прихватил, Берт? – спросил первый громила. – Зубоврачебные? У чувака уйма колышков в хлебале.

– Наверху забыл, – отозвался безгубый. – Сходить? – А Беву: – Всегда ими пользовался, когда в полиции работал. Гораздо больнее, чем просто выбивать, и не так заметно.

– Пожалуй, попозже, – сказал первый. – Посмотрим, как теперь пойдет.

– Может, он подпишет? – предположил Чарли. – Давай же, малыш, образумься.

– Пошелтыгад.

– Ладно, неблагодарная ты свинья.

«Я всегда могу отречься от отречения, – ясно пронеслось в мозгу Бева, пока самого Бева мутузили и пинали. – Я подпишу, но чуточку попозже. Подожду, когда начнут зубы драть. Я могу это вынести, могу вынести любое количество…» Сам мозг изумился, когда свет начал гаснуть, и времени ему хватило только сказать: «Вот и подписывать ничего не надо». Потом – ничего.

 

Изъян в системе

 

Бев был единственным пациентом в маленьком лазарете, более того, он оказался единственным обитателем Кроуфорд-Мэнор. Его курс закончился, перевоспитанные отправились в мир труда, потребления и лояльности синдикализму, а персонал – на четырехдневные каникулы. Но у Бева остался медбрат с номером телефона врача, и медбрат приносил ему грубую кормежку, состоявшую по большей части из тушенки с луком – совсем не подходящая диета для больного. Но Бев уже не был по-настоящему больным. Завтра, когда начнется новый курс, он будет волен уйти. Но мистер Петтигрю не хотел, чтобы он уезжал. Пока. Мистер Петтигрю и каникулы себе не устраивал. Он все время работал. Они с Бевом (Бев в казенном халате) провели вместе почти все три дня либо в больничной палате, либо в крошечной гостиной для ходячих больных. Бев хотел знать про медицинское заключение, мистер Петтигрю хотел, чтобы Бев подписал отречение.

– В который раз повторяю, Бев, вас нашли на участке за домом среди ночи, в обмороке. Врач нашего центра диагностировал незначительную анемию. Наш консультант-психиатр полагает, что причиной потери сознания вполне могло стать глубокое психическое напряжение или борьба между двумя половинами вашей личности. Я склоняюсь к последнему.

– Меня избили. Я хочу, чтобы это внесли в протокол.

– Возможно, избили. Я вполне понимаю, что кое-кто из ваших э… товарищей-студентов мог желать учинить над вами насилие. Но предполагать, что насилие чинится здесь официально, просто чудовищно. Насилие – не оружие пролетариата. Насилие – монополия капитализма и тоталитаризма. А кроме того, на вашем теле нет следов – помимо тех, которые, очевидно, являются следствием вашего падения на гравиевую дорожку.

– Отсутствие следов, – в десятый раз устало сказал Бев, – несомненный признак профессионального насилия. Но как может взять верх правда одного человека?

– Весьма здравый афоризм, – сказал мистер Петтигрю. – Как вообще один человек может в чем-то одержать верх? Истина, справедливость и другие ценности содержатся исключительно в коллективе. Что вновь возвращает меня к нашему незаконченному делу. Я хочу, чтобы вы вышли на свободу обновленным и чистым. Общеобразовательная школа В15 на Собачьем острове[26]ждет вас не дождется. Ваш профсоюзный билет готов. Подпишите. Пожалуйста, пожалуйста, подпишите.

– Нет, – отозвался Бев.

– Вам известны последствия. Последствия были представлены вам со всей откровенностью.

– Знаю. – Очень устало: – Я неисправившийся преступник. Я могу выжить, только ведя преступную жизнь. И если меня поймают в следующий раз, никакого курса реабилитации не будет.

– В следующий раз, – веско сказал мистер Петтигрю, – может встать вопрос о пожизненном заключении. Я не говорю, что станет, но говорю, что…

– Прошу прощения! – прервал его Бев, сделав большие глаза. – Вы хотите сказать, если я украду еще бутылку джина или попытаюсь украсть. Боже ты мой, это все, что я сделал в прошлый раз, попытался! Вы хотите сказать, я получу пожизненное? Не верю. Господи, это же возврат к восемнадцатому веку!

– В восемнадцатом веке вас могли повестить за кражу буханки, не говоря уже о бутылке…

– Джин тогда был дешев, – сказал Бев с учительской интонацией, которой не смогла бы вытравить даже неминуемая смерть. – Напиться за пенни, упиться вусмерть за два пенса, чистая солома за так.

– Тогда вешали без сожалений. Сегодня мы живем не в так называемом веке Просвещения.

– Вот уж точно. В Вечной Тьме не видно ни бельмеса.

– Вам следовало бы знать, что концепция пенитенциарного заключения за последние десять лет в корне изменилась. ОК не допускает тюрем с каторжным трудом. Любой труд подразумевает представительство в профсоюзе. Мы не можем позволить, чтобы тюрьмы превратились в кабальное производство. Да, сейчас возможна только одна разновидность заключения.

– Вы хотите сказать, одиночное? Одиночное пожизненное?

– О нет, ОК не допускает подобного дьявольского наказания. Как бы поточнее выразиться… Различие между местом пенитенциарного содержания и домом призрения для душевнобольных должно, в силу необходимости, все более сокращаться. С точки зрения удобств принудительного заключения это, разумеется, шаг вперед. Дома умалишенных не превращаются в тюрьмы, я хочу сказать… как раз наоборот. Вы же понимаете, что такое должно случиться.

Бев по меньшей мере пять секунд смотрел на него глазами, полными ужаса.

– Психушка? Сумасшедший дом? Невозможно, вы должны доказать помешательство.

– А разве в вашем случае это будет так трудно? Вы – рецидивист, закоренелый преступник с атавистическими наклонностями, представляющий опасность для общества. Вы отвергаете здравость труда.

– Я, – слабым голосом сказал Бев, – отвергаю труд в вашем синдикалистском государстве. Я имею право на мою эксцентричную философию.

– Вы признаетесь в эксцентричности? Да, разумеется, признаетесь. А расстояние от эксцентричности до безумия легко преодолеть. Только подумайте, быть запертым вместе с параноиками, шизофрениками и маразматиками, – вот ведь где вы, Бев, окажетесь. И срок у вас будет не пожизненный, а неопределенный, поскольку невозможно количественно определить срок в сумасшедшем доме. «Неопределенный срок» означает, что вы будете содержаться там, пока кто-то не сочтет, что стоит инициировать долгий бюрократический процесс вашего освобождения под опеку семьи. «Неопределенный срок» – не в смысле на веки вечные, но потому что нет рационального периода заключения более короткого, чем «неопределенный». Весь вопрос в том, будет ли кому-то до вас дело. Государству не будет. ОК не будет. Почему профсоюз должен заботиться о человеке, который намеренно отринул защиту его отеческой груди? Что до семьи… У вас есть семья, Бев?

– У меня есть дочь.

– У вас есть дочь. Элизабет, или Бесс, или Бесси. Она представляет собой другую проблему. Государственные учреждения для детей, нуждающихся в защите и опеке, к сожалению, переполнены, и, поскольку так в них отчаянно не хватает мест, им приходится строго придерживаться приоритетов. В сопроводительные документы при принятии вашей дочери в ГУДНЗО 7 в Ислингтоне как будто вкралась шибка. Вы, по всей очевидности, заявили, что вне себя от горя из-за смерти жены и не способны заботиться о дочери. Разумеется, руководство предположило, что такое положение вещей лишь временное. Не произвело благоприятного впечатления и то, что вы решили выйти из профсоюза и влиться в ряды нищих, бродяг и преступников. Вы не принадлежите к числу легитимно безработных. У вас нет прав на услуги системы ГУДНЗО. Вашей дочери придется покинуть заведение. Разумеется, она может вести с вами жизнь отверженности и безнадежности, но подвергать такому ребенка само по себе преступление. Подпишите, Бев. Присоединитесь к сообществу рабочих. Учите тому, чему должны учить, получайте оклад. Организуйте добровольные вечерние классы по истории Ренессанса и Реформации. Проявите благоразумие. Подпишите.

Он держал наготове документ и ручку. Ручка была симпатичная: солидная перьевая ручка из старомодного вулканита, перо – крепкое, золотое и черно-влажное.

– Нет, – отрезал Бев.

Петтигрю не утратил самообладания.

– Отлично, – сказал он. – «Между стременем и землей…»[27]. У вас есть до завтра. И еще одно. Медбрат говорит, вам следовало бы поберечь сердце. Ему не слишком понравилось, что он услышал. Вы не в том состоянии, чтобы справляться со стрессами жизни изгоя. Завтра утром можете одеться в ту одежду, какая у вас имеется, и явитесь в мой кабинет к девяти. Я бы молился, будь молитва на повестке дня, чтобы какой-нибудь ангел здравомыслия снизошел к вам в ночи.

Он встал, элегантный в своем твиде (ведь это все-таки загородный дом), поправил очки и откинул со лба кок, прежде чем кивнуть на прощание.

– Поскольку мне в том или ином качестве предстоит вернуться во внешний мир, можно узнать новости? Мы были отрезаны по меньшей мере…

– Забастовка средств массой информации продолжается и по праву. Вам не нужны новости извне. У вас сегодня вечером достаточно дел без пустяков газетенок или паясничания по ящику. Думайте, приятель, думайте, думайте.

На том он ушел.

Бев думать не стал. Он просто рисовал себе различные варианты возможного будущего. Он был совершенно уверен, что никогда не сдастся. Если дойдет до худшего, в Лондоне представляется уйма шансов мученического самоубийства. Но как быть с бедной Бесси?

Большую часть ночи он проворочался, но был один период спокойного сна, и ему приснились – безотносительно его бед – ангельские трубы, которые звучали над городом (разумеется, Петтигрю обязательно было вбить ему в голову ангелов), а после голос вскричал: «Царствие пришло!» Рабочие в странных балахонах рубили бочки, из которых хлестала и, пенясь, сбегала в канализацию золотистая жидкость. Над высокими зданиями реяли транспаранты с нечитаемыми надписями. Откуда-то приближались громом лошади, и топот копыт становился все ближе, хотя сами всадники оставались невидимы. «Они приближаются, – крикнула Эллен, возрожденная и невредимая, – но, ради Всевышнего, не дай, чтобы им это сошло с рук!» Топот копыт стал оглушительным. Кроваво-красное небо сделалось маргаритковым. Бев проснулся в поту.

Судя по свету за окном, было часов семь утра. Он встал, помылся, побрился казенной бритвой, потом надел старую одежду и ботинки. Перекинув через руку потрепанное пальто, он вышел из лазарета, прошел по коридорам и спустился по лестницам, которые вели к столовой. Он рассеянно горевал, до чего дошла усадьба восемнадцатого века. Что осталось от красоты текстур и линий стен, колонн, изгибов лестницы?! Все бессмысленно замазали бежеватой краской, заклеили плакатами, покрыли дешевым синтетическим ковром. Довершала поругание трехметровая картонная фигура Билла Символического Рабочего. Элегантность, изысканность обстановки разоренного налогами семейства Кроуфорд – все исчезло, продано американцам или арабам. Красоте нет места, поскольку красота всегда для меньшинств. По крайней мере Петтигрю и ему подобные постоянны: единой толике привилегированного прошлого не позволят остаться, пусть даже это нанесет рану тем, кто, зная, что значат привилегии, не может не знать, что порывы духа и воображения, которые они взялись ликвидировать (вся эта чушь про Внутренний Мир!), как раз и составляют человеческую жизнь. Извращение, мазохизм, мученичество, тонкий вкус и интеллигентность громогласно отрицаются теми, кто, будучи соприкоснувшись, знает, что они составляют высшую ценность. Такие люди – фанатики. Такие люди опасны. Подходя к столовой, Бев нутром чувствовал, что его будут гнать до последнего. Будут преследовать свои же.

За двумя столами уже расположились прибывшие пораньше для нового курса реабилитации. Набирая себе поднос у стойки (чай, йогурт, заменитель масла, тост, белый, как прокаженный), он увидел, как хлебает чай мистер Бузи, пристав из службы пробации, в ожидании, когда ему поджарят три яйца. Узнав его, мистер Бузи неприятно усмехнулся:

– Вправили тебе мозги, а? Теперь хороший мальчик?

– Отвали, – ответил Бев. – Засунь свою вонючую пушку себе под мышку и спусти курок, гад!

Мистер Бузи глухо зарычал. Бев огляделся, где бы сесть, и увидел, как ему улыбается Рейнолдс. Бев сел рядом.

– Да, я подумал, что с вами, наверное, случилось что-то подобное, – сказал Рейнолдс. – Мне сказали, такое рано или поздно со всеми случается. Вас обратили?

– Нет. На чем вас поймали?

– Я украл целый окорок. Поделил его с нашими старыми друзьями по общине. А потом пришли из магазина с полицией и говорят: вот тот человек. Ecce Homo. Меня тут будут развлекать?

– Многие обращаются, – сказал Бев. – Будьте начеку.

– Наркотики в чае? Выработка положительных условных рефлексов? Пытки?

– Меня-то как раз пытали, – сказал Бев. Рейнолдс побелел, как белок на тарелке. – Но я ухожу отсюда таким, каким пришел.

Рейнолдс медленно кивнул, раз, другой.

– Помните моего молодого чернокожего друга, Тревора? – спросил он. – Практически неграмотный, но очень упрямый по части прав человека. Так вот, он пошел в «свободную армию», или как она там называлась. Вернулся, козыряя бутылкой не краденого, а купленного джина и своей первой получкой. Щедрый мальчик, счастливый, как король. У них там, конечно, не настоящая армия. Пушек никому не дают. Я бы сказал, они ловко все обставили. Не так легко запретить. То, что они носят, даже настоящей формой не назовешь. По сути, приличный костюм – зеленый, с ремнем, и желтые эмалевые знаки различия на лацканах. Зеленое в честь Англии, надо думать…

– Желтое в знак ислама, – откликнулся Бев. – Вы как будто заинтересовались. Подумывали сами вступить?

– Мой милый мальчик, в моем-то возрасте? С моим артритом? Кстати, сколько вам лет?

– Тридцать восемь будет в феврале.

– Подумайте об этом. Говорят, им нужны инструкторы, только вот один Бог знает в чем. В ремеслах, наверное. Черный Тревор был строителем. Я в инженерных войсках, заявил он, разумеется, гордо. Звучит гораздо лучше, чем носильщик корыта для кирпичей третьего разряда, или кем он там был. Возможно, им и курсы истории нужны. Вы ведь историю преподавали, да? Подождите… – Из кармана потрепанного костюма цвета черного хлеба он достал мятый экземпляр «Свободных британцев». – Все кругом это читают, – сказал он. – Больше читать нечего. Насколько я понимаю, радио– и телепрограммы тоже прикончили. Впечатляющие люди. Где-то тут найдете адреса и номера телефонов. В настоящий момент телефоны, конечно, не работают. Поезда пустили как раз к нашей поездке сюда. Ну и сволочной же бардак.

– У вас деньги есть? – спросил Бев.

Рейнолдс посмотрел на него строго:

– Не здесь. Тут в туалет без эскорта ходить не запрещено?



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2019-06-16 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: