Образы страха (виртуальная дружина)





Важно и то, что страх в этих ритуалах обретает свою образную форму. Переживание его связывается с тем или иным мифологическим персонажем, который “является” соискателю и с этих пор станет для него образом пережитого страха и средством его вызвать: мистическим “помощником” знахаря. У каждого знахаря есть свой такой персонаж: огромная лягушка, черная кошка, явившаяся в бане; черная собака, “плясавшая” в стакане с водой; зайчик, лиса, чудовищная растрепанная девица на лесной дороге; приснившийся бурый медведь огненный змей, летящий на закате. Нам важно отметить, что в результате страх обретает образ и становится управляемым. Посредством образа его можно по своей воле вызвать, спроецировать на ситуацию, передать другому, локализовать и блокировать и т.д. Страх теряет для знахаря свое главное качество и причину – неопределенность, а потому становится ему подвластен. Бесы-помощники знахаря есть, собственно, образы страха (так они им используются). В народных представлениях нечистая сила фактически и есть страх. Костромской краевед и бытописатель М.М.Зимин передает разговоры крестьян на эту тему: “А все-таки нечиста сила и щас есь, ежели бы не было иё, то чево бы тода пугатся, хоша бы в лесу, али в доме, овине, кода один бываш; а то на-ко тибе! Не тут-то было; как ни храбер человек, а все чево-то опасается, а уж разны случаи явно доказывают нечисту силу”. Основной род деятельности лешего в быличках – пугает. Неясный страх служит в глазах крестьян свидетельством и доказательством близкого присутствия нежити. О домовом тоже говорят: “Он явится, когда боишься ночевать одна” (Новгородская обл.,Шимский р-н, с.Медведь). По свидетельству коррепондентов Тенишевского бюро из Владимирской губ., “черти видятся как “что-то такое страшное,–и больше ничего””. Следовательно, власть над нечистой силой предполагала овладение страхом: его преодоление в себе, умение стимулировать у других и использовать в практике управления. Каждый знахарь имел в своем распоряжении бесов-помощников. Иногда это был один демон-покровитель (леший, водяной), чаще, однако, имелись еще и множественные бесы: некие “мальчики”, одетые только в красные колпачки или пояски (Архангельская обл., Вельский р-н); 12 рыжих чертенят (Тихвинский у./р-н Новгородской губ., затем Ленинградской обл.), две кошечки и т.д. Все эти помощники воплощали определенную угрозу, опасность – но, будучи подвластны знахарю, составляли своего рода его виртуальную дружину. Сам знахарь своих бесов иносказательно называл “товарищи”–так же, как называли друг друга парни – участники деревенских праздничных драк. Вся система магической силы, таким образом, воспроизводит социальную форму мужских инициаций. Узловым моментом, оформлявшим переход мужской молодежи в статус взрослых (женатых) мужчин можно считать праздничные драки, вернее, целый период праздничных драк, который начинался в раннем подростковом возрасте, а заканчивался с женитьбою. Парни из разных деревень регулярно (на престольные и семейные праздники) дрались – деревня на деревню, стенка на стенку,–кулаками, палками и множеством специальных приспособлений, которые встретятся нам и в мужской магии, в качестве атрибутов и вместилищ магической силы. Мужское взросление явно ассоциировалось с освоением насильственных форм поведения: от боевых приемов до этических норм. С этим периодом связана и социальная форма “атаман – дружина”, которая станет модельной для самых разнообразных мужских ассоциаций. Участники драк – парни одной деревни, улицы, одного конца (околка) – называли друг друга “товарищи”:

Затрещала изгорода,

Мой товарищ побежал.

Не надеюсь на товарища –

Надеюсь на кинжал”,

пелось в специальных “песнях под драку”, которые до сих пор остаются едва ли не основным жанром деревенского мужского фольклора в Псковско-Новгородском регионе. Это слово, как и сама структура с атаманом, встретится нам в мужской магии. Орудия, используемые во время драк (посохи – трески, тростки, различные вкладыши-утяжелители в рукавицы и проч.) и служившие для молодежи знаками статуса взрослого, готового к браку парня – жениха, некрута,–в мужской магии станут символами тайной силы.

Символика оружия

Наиболее часто отмечен каксимвол магической силы посох, в первую очередь у пастухов, коновалов, а также и всех бродячих ремесленников (как атрибут страннической жизни).

Посох (батог) воспринимался не только как опора уставшим ногам, но и как орудие избиения и незаменимый атрибут драк. В Псковско-Новгородском регионе деревенские парни специально для праздничных драк (носивших регулярно-ритуальный характер) делали себе трёски, тростки – деревянные палки в “посох” или “полпосоха” длиною, с утолщением вверху (“толщиною с мужскую руку”). Их украшали резьбою (узоры – черточки, крестики, елочки, солнышко, змейка и проч. – напоминали узоры пастушьего или страннического посоха). С этими тресками парни выходили на улицу, собираясь драться с компанией из другой деревни: резные палки были знаком их статуса и недвусмысленно выражали их агрессивные намерения. Трёски иногда заказывали более умелому парню, но лучше всего–пастуху (Новгородская обл., Старорусский р-н, с.Пинаевы Горки), что опять подтверждает связь между мужской инициацией и профессиональной магией. Заметим еще, что страннические посохи часто имели секрет: встроенный внутрь его выдвижной нож или даже пистолет, что усиливало их значение как оружия. Другие атрибуты силы: топор и/или нож, косаидр.острые орудия. Топор, коса или нож за поясом пастуха во время ритуального обхода стада; знак статуса коновала – его специальные ножи; топор плотника или тяжелый молот кузнеца – выражали ту же идею силового воздействия, а в ритуале прямо оговаривались как орудия насилия и принуждения по отношению к нечистой силе. Кузнечный молот устойчиво фигурирует в текстах (заговорах, песнях, быличках и сказках) как знак мужского статуса. В сказках кузнец выковывает герою атрибуты, придающие ему силу богатыря (ср.: пастух изготавливает парням трёски. Впрочем, на памяти наших собеседников – представителей старшего и среднего поколения – дрались уже по преимуществу железными трёсками – прутьями,–которые изготавливали в кузнице).

В этом же ряду можно назвать еще плеть – пугу,–в которой могла быть заключена магическая сила пастуха, а в сказках и быличках плеть часто фигурирует как орудие наказания чертей. Символика оружия, идея насилия просматривается в атрибутике мужской магии вполне недвусмысленно – как одна из основных мужских статусных программ, мужская модель организации отношений. Здесь, однако, физическое насилие замещается символическим (виртуальным), сохраняя, впрочем, ту же роль в организации межличностного взаимодействия. Итак, магическую силу можно трактовать как род виртуального насилия: его символическую форму, вызывающую, однако, тот же комплекс реакций, что и насилие физическое. Примечательно, что атрибуты мужской магии – символы силы – также заключают в себе идею насилия (оружия, агрессии). Сила (техника управления в мужской магии) воспроизводит ту же модель социального взаимодействия (а точнее – управления), которая утверждается во время мужской инициации: насилие – как основной медиатор взаимодействий, структура “атаман – товарищи”–как их форма. Довершая сопоставление, заметим, что деревенские драки – форма предбрачной активности, средство получения для парней доступа к воспроизводству. Тот же результат в целом имеет и мужская магия, также дающая своему обладателю возможность преодоления репродуктивной изоляции. Неудивительно совпадение поведенческих и символических структур. Рассматривая социорегулятивное действие "силы", следует особо остановиться на том влиянии, которое она оказывала на отношения своего обладателя с женщинами.

 

Женщины и профессионал

Обратим внимание, что тайная сила, пожалуй, чаще всего дает себя знать в отношениях ее обладателя с женщинами.

Многие из мужских профессий, где требовалась тайная сила, вторгаются в сферу традиционно женской ответственности. Их занятия и атрибуты (орудия и продукция) иногда сохраняют маркированность женской символикой, а оплатой служат нередко продукты женского труда.

Пастух.Специальных пастухов на Севере нанимали прежде всего для коров (хотя в стадо гоняли попутно и мелкий скот – коз и овец), и мы здесь рассматривали магическое поведение именно коровьего пастуха. Дойка и уход за скотиной – традиционно женское занятие. Мужчина, который сам доил скот,–исключение: либо вдовец, либо распетушье (так называли людей с неясно выраженной половой принадлежностью). Вс.Веркола на р.Пинеге нам рассказывали об одном таком человеке: “С Суры был. Распетушье: одевался по-мужски, а плат сверху наложит. Апоё по-бабьи. Бродил, странствовал… Его Оля пустила (в дом. – Т.Щ.): ногу усекла, ходить не могла, так пускала – он коров доил, с подойником ходил…” (Архангельская обл., Пинежский р-н, с.Веркола, д.Летопала). "Коров доил, с подойником ходил" – эта формульная характеристика стоит в ряду других признаков "распетушья", наряду с женским голосом и платком.

Фактически пастушество у русских можно рассматривать как результат профессионализации одной из сфер женской деятельности (уход за молочным скотом). Там, где пастуха не нанимали, скот по очереди пасли женщины и дети. Они же проводили и магические обряды. Приведем пример Костромской обл., где нам довелось наблюдать как раз состояние перехода от поочередного к профессиональному выпасу скота. В тех деревнях (а их здесь было в 1982 г.большинство), где пастуха нет нанимали, обряд первого выгона проводили женщины; основной компонент обряда – егорьевские песни-заклички (с обращением к Егорью-Храброму и Макарию Милостивому беречь и хранить стадо). В тех же местах, где был наемный пастух, он совершал те же обряды и те же песни воспроизводил уже как магический заговор (Костромская обл.,Парфеньевский р-н, с.Николо-Ширь). Повсюду на Русском Севере, Северо-Западе, в Поволжье, прослеживая путь получения/передачи пастухами тайных знаний, мы фиксируем многочисленные указания о получении пастухом знания от местных старух.

Характерно использование женской (в частности, пронимальной – т.е. проемов, отверстий, операции пронимания) символики в магической практике пастуха. Вологодский пастух, после совершения ритуального обхода, прятал список заговора в дупло (Вологодская обл., Харовский р-н, д.Залесье. Ср.: символику дупла – женского лона – в обрядах "клеймения леса", а также "перерождения" младенцев и лечения больных протаскиванием/погружением в дупло - см.: ТА, д.864, л.4. Новгородская губ., Череповецкий у., 1899г.). Костромские пастухи на Троицу “коров венчали”: плели по два венка: один надевали на коровьи рога, другой дарили хозяйке, и она доила корову через этот венок. Заметим, что доение коров сквозь отверстие – дырку от сучка, обручальное кольцо – распространенный в женской магии способ лечения скота от уроков, укуса змеи, снижения удоев и кровоточивости сосков.

Деятельность коровьего пастуха протекает в сфере традиционно (для русских, особенно на Севере) женской ответственности, маркированной женской символикой. Взаимодействует он по роду своей деятельности тоже большею частью с женщинами.

Плотник. Плотник, разумеется, не замещает женский труд. Однако сфера приложения, продукт плотницкого труда – дом – в традиционной системе классификаций дом маркируется как “женское”, а внешний мир – как “мужское” пространство. Это хорошо видно в пословицах: “Кошка да баба завсегда в избе, а мужик да собака завсегда на дворе” ; “От мужика всегда пахнет ветром, а от бабы дымом”. В народных говорах ветер обозначает дорогу, внешнее пространство, а дым – “жилье, двор” (СРНГ, т.8, с.292). Дом – основная сфера деятельности и ответственности женщины, традиционная роль которой – “хозяйка дома” и “хранительница очага”, а основа женственности – домовитость. Главная балка в доме, на которой держатся все другие называлась матица, и вообще пословица гласит, что “Своя хатка – родная матка”. Глава семьи – большак – распоряжался коллективными работами семьи (преимущественно в поле), в то время как в доме безраздельно главенствовалабольшуха. Переселение в новый дом – отделение от родителей мужа – для женщины особенно значимо: она обретала новый статус большухи, самостоятельной хозяйки. Поэтому, входя в новый дом, она вносила квашню (квашня – ее статусный символ: именно большуха заведовала выпечкой хлеба), приговаривая: “Матица-толстуха, / Я иду большуха”.

Именно в отношениях с женщинами прежде всего проявлялась плотницкая магия (женщины больше всего в нее и верили, а мужики смеялись: “бабьи запуги!”).

“Плотники строили дом одной старухе,–записываю я в пошехонском селе Юдино. – Договорились за одну цену, а она заплатила меньше. Они говорят:–Ну, мы тебе сделаем. Бабка спит ночью, а в пазу воет. Воет и воет. Сна решилась. Пошла к старухе (которая знала), заплатила ей, та говорит:–Пойди, найди тех плотников, они скажут. Пошла, доплатила им, что не хватало, они сказали:–У тебя в пазу горлышко от бутылки” (Ярославская обл., Пошехонский р-н, с.Юдино).

Об оплате строительства плотники договаривались с хозяином-мужчиной, это была фиксированная сумма; если плотники не удовлетворялись ею, то могли просто не браться за строительство. Другое дело угощения (женская часть оплаты): здесь все зависело от щедрости хозяйки, которую и стимулировали слухи о “насыльных”, а то и прямые угрозы. С.В.Максимов упоминает случай в Сарапульском у. Вятской губ.: “Построили плотники новый дом. Пришли они попрощаться да и сказали хозяйке: “Ну, тётка, тебе не спасибо, во век будешь помнить, как ты нас поила-кормила”. И вот за то, что она докучала им попреками, укоряя, что много у ней выпили и еще… больше съели, они посадили ей кикимору: никого не видно, а человеческий голос стонет…” Эта кикимора будто выгоняла хозяев из-за стола, швыряла с печи шубы, а с полатей подушки, и в конце концов выжила хозяев из дому.

Примечательно, что нежить вмешивалась в основном с женскую сферу домашней жизни, устраивая беспорядок в бабьем углу за печью, бросая посуду, путая пряжу, мешая застолью: плотницкая месть адресована, как правило, бабам. Иногда это выражалось совсем явно: “У одного хозяина,–рассказывала мне вятская старушка (1918 г.р.), – плотники ставили ворота. Как отворят их, так в дверях-то и говорит:–Бл…ь! – это хозяйка не угостила плотников…” (Кировская обл., Яранский р-н, с.Шишульга). Магия включалась в регулирование чаще всего отношений плотников с хозяйкой, и лишь спорадически (в случае нарушения обязательств) – с хозяином дома.

Печник имел отношение к еще более “женскому” локусу: печь в народной речи – матушка, матенка,–женская зона жилища. Запечный угол, где посудные полки,–бабий кут, в значительной мере запретный для мужчин. Здесь не только готовили пищу, занимались другими хозяйственными делами,–женское знахарство также связано с печью. Слова магических заговоров приговаривали в печную трубу, чтобы они улетели к адресату с первым утренним дымом. “Дым-дымовой, верни хозяина домой!”–говорила женщина, чтобы вернуть уехавшего на заработки и пропавшего на чужбине мужа. Тем же способом пытались вернуть потерявшуюся в лесу корову. У печи лечили от испуга, уроков (сглаза) и собачьей старости маленьких детей: на хлебной лопате ребенка, завернутого в пеленку или тесто, сажали в теплую печь. Эта процедура (под названием “перепекание”) – наиболее часто встречавшийся вариант ритуального “перерождения”. Печь вообще постоянно соотносится с порождением, материнством – это одна из наиболее устойчивых в культуре “женских” метафор. А.Н.Афанасьев приводит украинскую поговорку: “У печурце родився!” (о счастливом человеке) и белорусскую: “И в старой печи огонь хорошо гориць” (о стариках, у которых еще родятся дети). Деревенские женщины, сажая хлеб в печь, поднимали подол (имитация беременности?), приговаривая: “Подымайся выше!”–или: “Матушка печка, укрась своих детушек”: выпечка хлеба соотносится с беременностью и рождением ребенка. Еще в 1976 году в Москве, среди обитательниц женского рабочего общежития, имела хождение пословица: “Женщина без живота – что печка без огня. Печь – воплощение женского начала в доме, центр женского пространства (рабочего, магического, коммуникативного). Понятно, что связанные с нею профессии печника, гончара, кузнеца имели особое значение, в первую очередь, для женского сообщества – и не только практическое, но и сакральное.

Продукциягончара –глиняная посуда – также устойчиво женский символ. В пословицах горшки и прочая полая утварь – “бабьи” метафоры: “Баба что горшок: что ни влей – все кипит”. Карельская загадка: “Бока чёрны, / В середине красно, /Само вкусно (Горшок и масло в нем)”–указывает эту символику вполне недвусмысленно. Она же в обычае бить на свадьбе горшки и миски, желая молодой родить столько же детей, сколько черепков. Не желая рожать, женщина прятала пустой горшок в чулан, где бы никто его не тронул. Говорили, что плевать в сосуд с водою – “все равно, что матери в глаза”. Посуду обязательно полагалось покрывать – “хоть лучинкою”,–иначе, по поверьям, туда вселится нечистая сила. Ср.: обычай женщине всегда покрывать голову – “хоть ремох какой наложи”,– иначе увяжется леший или другая нежить. Посуда относится к числу предметов, не только практически, но и сакрально значимых в женском сообществе.

Именно женщины проявляли особый интерес к появлению в деревне горшечника, причем интерес не только практический. Особое внимание женщины уделяли выбору посуды под молоко и молочные продукты: чтобы молоко в ней не скисало, а сметана удавалась обильной и жирной, она должна быть изготовлена с использованием специальных магических приемов. Например, на Харьковщине лучшей для сметаны считалась посуда, сделанная под полную луну в первую субботу первого месяца. Покупка горшков для хозяйственных надобностей превращалась в оценку магических умений гончара, которые заключались, среди прочего, в его способности влиять на молочное хозяйство.

Мельник. Там, где не было мельницы, зерно мололи на ручных жерновах или толкли в ступе,– что составляло традиционно женское занятие. Сами жернова, как и ступа, – женские символы. Увозя невесту в дом жениха, свадебные дружки старались прихватить с собою ее жернова и ступу; приехав, звали будущую свекровь посмотреть, что ей привезли: “Ой, ци жорна, ци ступу, /Ци невисту-залупу!” (Волынская губ.). Жернова используются также в девичьих святочных гаданиях , в лечебных обрядах (при лечении маленьких детей от испуга и уроков, а также мужа от невстанихи) – везде обыгрывается символика отверстия (трактуемая как знак “женского плодоносящего начала”). В том же ключе интерпретируется и ступа: “Ступа бездонная, печь безоконная, толкай, толкай”–так загадка изображает детородное отверстие. В полесскихматериалах А.Л.Топоркова есть яркие примеры подобного восприятия ступы в бытовых ситуациях. Ребенку объясняют откуда он взялся – отшучиваются: “З неба упау, Да у ступу папау, А с ступы выляз – И вот якой вырас”(Гомельская обл.). Другая ситуация: к четырем женщинам, сидевшим на скамейке, подходит мужчина; одна шутит: “Во тоукач до нас пришоу, а чатыре ступы ужэ е” (Брестская обл.). Ступою дразнят полную девушку; ступа используется как метафора для описания женского характера: “Лукавой бабы в ступе не утолчешь”. В общем, мельник, как и ряд других профессионалов-мужчин, вторгается в сферу деятельности, традиционно женскую и маркированную женскими символами. Эта символика распространяется и собственно на мельницу. Некоторые части мельничного механизма маркированы “бабьей” лексикой: мельничное колесо – баба (перм.); неподвижный фундамент ветряной мельницы (усеченно-конический, с установленной посередине его колонною, вокруг которой и поворачивается верхняя часть мельницы) – баба (севернорус.).

Несколько выпадает из этого ряда кузнец. Продукты его труда потребляет преимущественно мужская часть населения. Орудие кузнеца – молот, а также металл, изготавливаемые им острые орудия–относятся к кругу мужской символики. В том же духе интерпретировались кузнечные мехи. Другая сторона деятельности кузнеца связана с дорогой: правка колес, починка повозок, ковка лошадей,– почему кузница и ставилась обычно у дороги. Дорога тоже рассматривалась как сфера мужской активности, для женщин в значительной мере табуированная, по приводившейся уже выше пословице: “Кошка да баба завсегда в избе, а мужик да собака завсегда на дворе”. Кузница играла в деревне роль своеобразного “мужского клуба”, где мужчины – от молодежи до стариков, местные и проезжие – собирались не только по хозяйственным, но по коммуникативным надобностям. Кузнец находится на границе двух символических комплексов: мужского и женского. Надо заметить, что магический компонент кузнечного промысла в описываемый период (Х1Х-ХХ вв.) выражен, по сравнению с другими перечисленными профессиями, наименее отчетливо. Тем не менее, в быличках кузнец часто использует свои магические способности именно по отношению к женщинам: по “бабьей” ноге подковываемой лошади узнает ведьму; помогает мужу разоблачить ленивую и неверную жену.

* * *

 

Итак, можно заметить, что целый ряд мужских профессий в традиционной деревне был связан с “женскими” областями деятельности. Их производство ориентировано преимущественно на женское потребление (пастух, гончар, печник, швец, серповщик, в меньшей степени плотник). В ряде случаев – прямо замещает женский труд (пастух, мельник, гончар). Их орудия и/или продукция в традиционной системе классификаций рассматриваются как “женские” символы, а сама мужская магия нередко воспроизводит женские обрядовые действия (пастух). Говорит ли все это о профессионализации женских занятий или – о профанации женщинами мужских профессий?

Так или иначе, но магический компонент наиболее заметен именно в отношениях профессионала с женским сообществом. Это последнее обстоятельство относится ко всем перечисленным специализациям. Не служит сама профессия ли для мужчин-чужаков средством контакта с женским сообществом и таким образом – получения доступа в репродуктивную сферу?

Обратим внимание, что именно стремится получить профессионал в качестве оплаты за свой труд: зачастую (если не в большинстве случаев) платой оказываются предметы женского производства и, более того, традиционно женские (репродуктивные) символы. Пастух несколько раз за лето (обычно – в начале сезона, в середине: в Иванов, Петров или Ильин день, затем в конце – на Покров) обходил дома, собирая яйца (иногда также пироги, домашний сыр – творог). Весною, собрав с хозяек яйца, пастух шел в лес и совершал тайный обход, во время которого “договаривался с лешим”: леший должен все лето пасти стадо, а за это пастух предлагал ему “красное яйцо” (что означало позволение взять в жертву корову). Говорят, леший “торгуется с пастухом: или там на яйца, или на молоко, или как оно там… Дак вот видишь как: если он пообещал ему яйцо полностью – обязательно корова чья-нить потеряется… Не скажешь, что ты давай мне корову, а вишь он говорит, как птице, что “ты мне яйцо дай”. Если бы он дал яйцо, то погибла бы какая-нибудь корова, а если пол-яйца, то нетель…” (Ленинградская обл., Тихвинский р-н, д.Наволок). Во время постоя пастух имел дело преимущественно с женщинами: оценивал обхождение и угощение, и женщины старались приготовить в эти дни “праздничные” блюда, опасаясь, что пастух отдаст корову из их двора в обход, т.е. в жертву своему покровителю – лешему (Новгородская обл., Хвойнинский р-н, д.Гусево; Ярославская обл., Пошехонский р-н, д.Гридино; Кировская обл., Советский р-н, с.Колянур, д.Долбилово; ТА, д.157, л.4-6. Вологодская губ.и у., 1898 г.).

Плотники, кроме оговоренного денежного вознаграждения за постройку дома, рассчитывали еще на угощение (обычно также несколько раз на протяжении процесса строительства: наиболее крупные угощения полагались при закладке первого венца; поднятии матицы, т.е. завершении сруба; завершении крыши). За угощение отвечала хозяйка дома. Примечательно, что плотницкая месть и прочая магия связана в большинстве случаев именно с этими угощениями – недовольством скупостью хозяйки. Денежное вознаграждение оговаривалось заранее, подкреплялось договором; угощение – только обычаем (магия служила дополнительным подкреплением).

Традиционная плата коновалу (кроме денег) – пирог, молоко и вышитое хозяйкою полотенце (Кировская обл., Нагорский р-н, с.Синегорье,д.Щучкины; Вологодская обл., Тарногский р-н, с.Нижний Спас). “Коновалы – если плохо уплотят, –то лошадь сделают, что никак не пойдет лошадь,–вспоминают вятские старожилы (1918 г.р.).– Вот мама осталась молодушкой (без мужа – умер). Коновалы выложили лошадей. Мать стала рассчитываться – положено было полотенце, деньги и вина литровку. Коновал сказал свекру: рассчитывайся. А свекор говорит: пусть молодушка и рассчитывается…” (Кировская обл., Нагорский р-н, с.Синегорье, д.Щучкины). Именно из-за этих полотенец возникали конфликты, получавшие магическое разрешение. Выше мы цитировали рассказ, записанный в новгородском с. Медведь, о том, как коновал, не получив от женщины положенного, напустил на нее “целый полк” чертей (впоследствии соседи замечали у нее признаки помешательства). Чаще их месть выражалась в намеренной порче лошади.

Возникает впечатление, что эти полотенца, яйца и сыр имели не меньшее – и притом не только материальное, но и символическое – значение для пастухов, коновалов и проч., чем денежное вознаграждение. Им важно было получить не только оплату за труд, но и эти вещи – продукты женского труда и женские символы, как знак их взаимодействия с женским сообществом и санкцию на такое взаимодействие. Во всяком случае, мужская магия регулировала в большей мере именно этот – вещественно-символический, а не денежный – аспект вознаграждения.

* * *

Обобщим наши наблюдения. Мужская магия, как ряд адаптивных практик и представлений, наиболее активно проявляет себя в зонах контакта мужской и женской подсистем сообщества, а также местного населения с чужаками.

Вторгаясь в отношения с женским сообществом, сила (поверья и магия) не могла не затрагивать и область репродуктивного поведения. Рассмотрим далее ее роль как фактора, определявшего репродуктивный статус своего обладателя и, в частности, деревенского профессионала. Влияние это двояко. С одной стороны, сила предполагала соблюдение ряда запретов, ограничивающих его участие в прокреативнойдеятельности. С другой – напротив, обеспечивала ему в некоторых ситуациях (специально определенных поверьями) доступ в сферу воспроизводства. Иными словами, сила включала как практики репродуктивной изоляции, так и возможность репродуктивной адаптации.

Репродуктивные табу

Магия с лежащей в ее основании тайной (коммуникативной изоляцией) поддерживала некоторое отчуждение специалиста-неземледельца в деревенском коллективе, в том числе и его репродуктивную изоляцию. Неотъемлемая составляющая мужской магии – репродуктивные табу, соблюдение которых оговаривалось как условие сохранения силы и, следовательно, профессионального статуса.

Пастухдолжен был соблюдать по отношению к женщинам целый комплекс правил избегания.

Уже весною, беря обход, пастух обещался в течение всего пастбищного сезона не жить с женою. Или его отпускали к жене (это связано с ситуацией, когда он пас в другой деревне) дня на три в середине лета, после чего он должен был возобновить обход (заново совершить все положенные обряды). Часто в его “договор” с лешим входил ряд требований избегания, которые он должен был соблюдать в отношениях с женщинами, с которыми он более всего и имел дело (они выгоняли коров, принимали их с пастбища, доили, принимали пастуха на постой, кормили его и снабжали рабочей одеждой). Уже нанимаясь пасти, он предупреждал, что нельзя выгонять скот простоволосой, босой, с голыми ногами, в подоткнутой юбке или в рубахе без кофты (выгоняли коров рано утром, не успев еще привести себя в порядок). Увидев женщину босой, хлестал ее по ногам кнутом или хворостиною. Женщина не должна выгонять скотину и тем более являться на пастбище во время месячных очищений. Когда пастух ночует в избе, хозяйка не должна спать с мужем и раскидываться во сне. Нарушение этих запретов, по поверьям, могло нарушить охранительную силу обхода: коровы будут “бегать, задравши хвост”, уходить в лес, зверь нападет на стадо и задерет много скота. Особенно опасно, если женщина выгоняет или доит корову грязная, т.е. во время месячных (зверь “почует кровь”) (Ленинградская обл., Тихвинский р-н, д.Наволок). Пастух кричал, ругался на женщин: “Что ты, если обоср…ся, дак ты вымойся утром, а потом уж иди подои корову!”,–а они удивлялись: “Он уж сразу узнает, что грязная подоила корову – у его тоже, наверно, были… “товарищи”-то. Как же он так узнает? Наверняка были (черти)” (Ленинградская обл., Тихвинский р-н).

Пастуху запрещалось играть с деревенскими девушками, участвовать в хороводах, а тем более за ними ухаживать. Г.Н.Мелехова приводит рассказ лекшмозерской жительницы, в девичестве дружившей с пастухом: “Однажды, когда он был при стаде, они так развозились, что она ему порвала штанину. Вдруг – рев коров. Смотрят – медведь задрал корову и недотелку”. При несоблюдении сексуальных табу вина за гибель скотины ложилась на пастуха. Подобная ситуация нашла свое отражение и в фольклоре, например, в новгородской песне, опубликованной Н.Кедровым:

 

Что на этой на долины

Пастушок пасет, стадо стережет.

Уж как красная девица из-за куста выходила,

Речи говорила, рассказывала:

Уж ты, пастух, пастушечик,

Ты мой миленький дружечик!

Пастух вечера дождался,

Со скотиной разобрался,

Два слова сказал:

Уж ты, жона боярыня,

Новгородска сударыня!

Ты не жди ночевать,

Я пойду гулять.

Пастух ночку ночевал –

Коровушку потерял;

А другую ночевал –

Он полстада растерял;

А как третью ночевал –

И все стадо растерял”.

 

Чаще, однако, пастухи находили тепло и понимание не у “красных” девушек, а у старых девиц или вдов, на что общество смотрело с большей терпимостью. В этом случае, по поверьям, обход не пропадал, хотя опасность все-таки возникала. А.Е.Финченко приводит в своих тихвинских материалах эпизод из жизни местного пастуха, который, по словам односельчан, “жил со старой девой. И он днем ушел к этой, ко старой деве. А у его, наверное, тоже обход был, чтоб без его коров с лесу не выпускать. Пришел в деревню неизвестный мужчина и говорит: – Где пастух? Там сейчас зверь всех коров задерет,–и пропал. Бабы – голосить. Пастух вышел:–Не ходите. Я сам. Пошел – все коровы целы. Во…”. Этнограф уточняет: “Это был леший?” – “А как же: мужик – пришел, да сразу и пропал, как не было…” (Ленинградская обл., Тихвинский р-н.). Показательно, что в этом случае сила обхода (и профессиональный статус пастуха) не пропала: леший не лишил пастуха своего покровительства. Связь со старой девой или вдовою допустима (хотя все-таки нежелательна); полностью табуированы для него только девицы.

Вообще пастух вытеснялся с брачного рынка. Брак с ним считался нежелательным и даже позорным: “За пастуха кто пойдет замуж? Это уж последнее дело. Значит, ничего больше делать не может (раз в пастухи идет)”. – “Будут звать, что ты “пастушиха” – вроде позора выйти за него” (Костромская обл., Парфеньевский р-н, с.Никола-Ширь, 1982 г.; д.1416, л.63. Ярославская обл., Пошехонский р-н, д.Гридино). Такое убеждение встречалось нам повсеместно. Отмечают его и наблюдатели XIX века. Существовал даже запрет девушкам причесываться на ночь – а то “ее суженый будет пастух”. Тем же пугали девушку, если она бросает где попало платок, не кладет на место свои вещи: “Уж быть тебе, Машка, за пастухом”,–говорила ей мать (ТА, д. 834, л.13. Новгородская губ., Череповецкий у., 1899 г.).

Впрочем, практика вносила в это правило некоторые коррективы: пастухи женились на вдовах с детьми, шли в примы к засидевшимся девушкам – и оставались в деревне, где пасли, на всю жизнь (Вологодская обл., Харовский р-н, д.Бугры; Ярославская обл., Даниловский р-н,д.Хотиново; Кировская обл., Советский р-н, с.Колянур, д.Долбилово).Чаще, по нашим наблюдениям и воспоминаниям сельских жителей старшего поколения, пастух был одинок – совсем не женат или жил отдельно от жены во время пастьбы. Такой вариант выглядел как нормальный, обычный и наиболее приемлемый – нормативный.

Подобные табу (может быть, не столь подробно разработанные) прослеживаются и в связи с другими профессиями, например, пчеловодством.Женщине, по известным и сейчас представлениям, нельзя ходить на пасеку во время месячных: говорят, что пчелы придут в возбуждение от резкого запаха: что перестанут вестись; что ульи загниют – т.е. мотивировка варьирует от рациональной до вполне магической. Чтобы пчелы хорошо велись и рои не улетали, по поверьям, не следует “грешить” с женою. Это поверье зафиксировано, в частности, в заговоре, обнаруженном в тайной книжке казанского пчеловода: “Кого пчела ненавидит. Ненавижу воеводу распаливаго, мужа лениваго, жену сонливу, от врага лукаваго девицу, язык страмноглаголив, душу погубляя”. Опасен не только “грех”, но и разговор на темы “греха” (что выдает главным образом мистическую подоплеку этого запрета). Поэтому считается, что лучше всего пчелы ведутся у стариков или монахов (ср.: обычные пасеки в монастырях) (ТА, д.309, л.27. Вологодская губ., Никольский у.). Объяснения – опять от практически-рациональных (“запахи”) до мистических: “Пчела не вдова и не мужняя жена; мужа у ней нет, греха не имеет… Пчелиная матка, таким образом, непорочна”, откуда и постоянная метафора “пчелиная матка – Богородица”.

Коновалсамой сутью своей профессии противостоит воспроизводству жизни. Фольклорное сознание относится к нему с некоторой опаскою, предполагая возможность распространения его антикреативной активности не только на домашних животных. В с.Нижний Спас на р.Кокшенге(в Ваологодской обл.) мне рассказывали, например, следующий случай. “Микифор был коневал – с Мезени. К одной молодой вдовухепришився. Да она отлягнула ево. Она обернулася – корову доить,–да он парня (ее сына. – Т.Щ.) подлегчил. И скрылся. Парень очень сильный – что медведь завелся сильнюшший – кастратик-то. Быков-то специально легчили, чтоб они жирные были, сильные…” (Вологодская обл.,Тарногский р-н, с.Нижний Спас). Этот Микишка, по рассказам, портил свадьбы, обращая всех участников в стаю волков, и вообще был настроен антикреативно. Связь с коновалам, по представлениям деревенских жителей, не сулила ничего хорошего: бросит или испортит (т.е. напустит порчу – несчастие, болезнь). На р.Ваге до сих пор помнят случай начала ХХ в.: коновал лежал в доме на полатях (остановился ночевать). “Девка пошла, а он на полатях. Она дернула его за пояс, со смехом, да ушла. А он что-то подделал – дак она за ним бежала 12 верствзяпятки! Что-то сделал…” (Архангельская обл., Шенкурский р-н, с.Шеговары).





Читайте также:
Производственно-технический отдел: его назначение и функции: Начальник ПТО осуществляет непосредственное...
Социальное обеспечение и социальная защита в РФ: Понятие социального обеспечения тесно увязывается с понятием ...
Группы красителей для волос: В индустрии красоты колористами все красители для волос принято разделять на четыре группы...
Что входит в перечень работ по подготовке дома к зиме: При подготовке дома к зиме проводят следующие мероприятия...

Рекомендуемые страницы:


Поиск по сайту

©2015-2020 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2016-02-12 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:

Обратная связь
0.04 с.