При отделе «Армии Востока». 17 глава




– Моя мать Анна Ивановна, урожденная Васильева, отец фамилии не менял… Теперь, когда мы разобрались с вопросами «чистоты крови», позвольте ответить на вопрос, поставленный во вступительном слове: «Кто подписал приказ на разрушение храма Христа Спасителя»…

– Каганович! – крикнули из темноты задних рядов. – Кто же еще!

– Верно, – согласился я. – Сталин, Молотов, Ворошилов и Каганович. Называю фамилии подписавших членов Политбюро не по алфавиту, но по значимости в политической иерархии того времени… Что послужило поводом к такого рода решению? Почему изо всех «сорока сороков», изо всех московских храмов был уничтожен именно этот, гордость русской архитектуры? Дело в том, что храм Христа Спасителя был самым высоким зданием района, с куполов которого просматривались окна Кремля, а не только «дома на набережной», который тогда был «домом правительства», или, как его называли в тридцать седьмом, – «допром». Это сокращение, полагаю, вам известно? «Дом предварительного заключения»… Потому что девяносто процентов жильцов были арестованы и расстреляны – большевики‑ленинцы с дореволюционным стажем… Так вот, с куполов храма был виден и двор Кремля, по которому порою гулял Иосиф Виссарионович… Запретить в храме службу было невозможно, ибо нельзя убить память о прекрасных народных обрядах – той же Пасхе или Рождестве… Значит, надо было уничтожить самоё память – храм, «обезопасив» таким образом вождя, на которого неминуемо организуют покушение старенькие служки. Несколько работников ЦК, в частности Ежов, тот самый, «ежовые рукавицы», внесли предложение разрушить храм, чтобы исключить возможность «террористического акта с куполов»… И Политбюро утвердило его предложение, поручив МК провести мероприятие. Была спущена директива в райком, и храм, уникальный памятник архитектуры, уничтожили… Такова историческая правда, товарищи. Так что «заговора сионистских масонов» в этом нет. Здесь очевидна трагедия совершенно иного рода… А теперь я процитирую русского писателя Илью Эренбурга…

– «Русского»?! Да он же Сионист чистой воды! – визгливо прокричали из темноты.

– За голову этого «сиониста», – ответил я, – гитлеровцы сулили миллионы… Тут, кстати, ветераны войны есть?

– Есть! Вы не слушайте этих истериков! Продолжайте выступление, у нас по окопам газеты с Эренбурговыми статьями ходили, на раскурку не пускали!

– Спасибо, – ответил я. – Так вот что писал Эренбург в книге «Люди, годы, жизнь» об эмигрантских черносотенцах в Берлине: «Большевики были далеко, поэтому приходилось сводить счеты с товарищами по эмиграции… Обрушились на Керенского, уверяя, что он сын известной революционерки Геси Гельман… Помню, как нас веселила книга некоего Бостунича «Масонство и русская революция», в которой говорилось, что эсер Чернов на самом деле Либерман, а октябрист Гучков – масон и еврей по имени Вакье; Россию погубили вечные ручки Ватермана и шампанское Купферберга, помеченные дьявольскими пентаграммами. «Сменовеховцы» говорили, что большевики – наследники Ивана Грозного и Петра. Все они клялись Россией, и все твердили о «корнях», «традициях» и «национальном духе»… Вам не кажется, что описываемое Эренбургом в Берлине похоже на происходящее здесь?! «Смена вех» – это первая попытка размыть социализм изнутри, подменить понятия, свернуть революцию в сторону… В двадцатых годах не вышло… Что, приспело время для новой попытки?! Объективности ради надо отметить, что «сменовеховцы» были культурными людьми, с определенным политическим опытом… Поэтому они избегали расистских вывертов – в отличие от руководителей здешних борцов за «национальную идею»… У профессоров, входивших в «Смену вех», было свежо воспоминание о шумном антисемитском процессе, начатом царизмом в Киеве против Бейлиса, который якобы убивал русских детей, чтобы высосать из них христианскую кровь и подмешать в свою ритуальную еду. Хочу напомнить залу, к чему это привело: Анатоль Франс в Париже начал кампанию против изуверства царских властей; Гауптман возглавил такое же движение в Германии; против Царского Села выступили Лондон, Вашингтон, Брюссель… Реакция петербургских дипломатов на протесты мировой общественности была однозначной; посол России в Америке Бахметев телеграфировал в Петербург: «Американские жиды не пропустили удобного случая и воспользовались делом Бейлиса, чтобы попытаться возбудить новую агитацию против России…» Правда, через несколько дней он не смог скрыть изумление: «Депутация от американского духовенства явилась с просьбой доставить государю подписанное епископом Нью‑йоркским, одним кардиналом, 21 епископом и 12 лицами других христианских вероисповедований прошение о прекращении дела Бейлиса и обвинении жидов в ритуальных убийствах…»

Тишина в зале была напряженная, внимающая.

– А вот позиция Ленина, высказанная им в большевистской повременной печати: «Рабочий класс должен противопоставить свое убеждение в необходимости полного равноправия, полного и окончательного отказа от каких‑либо привилегий для какой‑либо нации. Особенно ненавистническая агитация ведется черносотенцами против евреев…»

– Сионисты сами провоцируют еврейский вопрос! – крикнули из тишины.

– В начале века об этом уже писала наша черная сотня: «Именно жиды провоцируют погромы, чтобы вредить престижу империи!» Гитлер утверждал в своем завещании, что не он и его клика развязали войну, а «мировое еврейство»… А вот что писали в журнале Владимира Галактионовича Короленко «Русское богатство»: «Русские граждане поняли, что неправда и зло, вскрывшиеся на процессе Бейлиса, есть общерусская неправда и зло, поняли, что русский национализм есть угроза всей русской гражданственности, поняли, какую бессудную, дикую, темную Россию готовит национализм для русских… Можно думать, что теперешний русский национализм – и когда будет мертвым – не очистится от срама, которым покрыл себя…»

– Так позорят наш народ агенты ЦРУ! – голос был яростный, брызжущий, истеричный.

– Вы обвиняете русского дворянина Елпатьевского в том, что он агент ЦРУ? – спросил я. – Выйдите на сцену, представьтесь, и я подам на вас в суд за публичное оскорбление отечественного писателя.

Молчание. Напряженная тишина.

– Давайте, давайте! Трусите?! Идите на сцену…

На сцену никто не вышел, кто‑то скользяще покинул зал.

– Вопрос к присутствующим, – продолжил я. – Стоило ли нам вообще воевать против Гитлера, товарищи? Давайте проголосуем!

– Не провоцируйте! – не сдержавшись, крикнул Тихомиров. – Никто не забыт, и ничто не забыто!

– Если никто не забыт и ничто не забыто, тогда почему в планах вашей «Старины» нет ни одного мероприятия, посвященного революции? Почему вы не собрали экстренное совещание, когда страна узнала о недавнем глумлении над солдатскими кладбищами?! Почему из двенадцати запланированных встреч только одна посвящена героям Отечественной войны?! Легче всего наработать дешевый авторитет – Гитлер учил этому, – обвиняя во всех упущениях «масонов» и евреев. Но ведь честнее и патриотичнее разобраться в причинах нашего отставания, изучая собственные ошибки, глупость, трусость, некомпетентность! Испания – во имя борьбы за чистоту крови и веры – сожгла сто тысяч евреев по приказу святой инквизиции, а остальных, вместе с арабами, выслала из королевства. Ну и что? Это помогло стране? Да нет же! Отбросило на столетие назад, ибо талантливейшие арабские математики и еврейские ремесленники были вынуждены оставить свою родину – прямая откачка мозгов и рук, предательство интересов испанского, именно испанского народа. А сколько талантливых людей покинуло российскую империю после кишиневского погрома?! А как много потеряли немцы, когда Гитлер изгнал из рейха Альберта Эйнштейна и Эриха Ремарка, Томаса Манна и Брехта?! А думаете, провокационный расстрел «советского антифашистского еврейского комитета» в сорок девятом году прошел бесследно?! А дело «врачей‑убийц» в пятьдесят третьем?! Надобно называть правду своими именами и не мешать причину со следствием! Ленин не зря считал национальный вопрос одним из важнейших в нашей многонациональной республике! Начать можно с евреев – достаточно привычно, – но ведь это пожаром перебросится и на эстонцев, и на киргизов! Шовинизм, как и национализм, – это динамит, подведенный под наш основополагающий государственный фундамент! И тогда в зале зааплодировали; кто‑то тем не менее прокричал:

– Не уходите от темы: масонство, сионизм, их преступления против русского народа!

Ну и голос, ну и ярость же в нем; не больны эти люди, отнюдь; они одержимы идеями Пуришкевича и генерала Власова; зачем врем самим себе, мол, – параноики; политика страуса?

– Ваши ораторы говорят по четыре часа. Я выступаю двенадцать минут. Вы же радеете о демократии, дайте мне закончить то, что я почитаю должным… Итак, о масонах и сионистах… Об их преступлениях против нашего народа… Вопрос на сообразительность: кто в этом зале согласен с тем, что обществу нужна конституция, то есть гарантии?Давайте проголосуем! Несколько человек рук не подняли – с этими ясно.

– Большинство – «за». Верно? Так кто же, начиная с расстрела на Сенатской площади, выступал против гарантий для народа? Масоны? Или абсолютистская русская монархия?! Кто сажал в тюрьмы тех, кто требовал отмены рабства в России? Таинственные масоны? Или реальный царь? Кто бился за судебную реформу, за суд присяжных? Царь? Нет, за это он тоже сажал! Кто говорил, что Россия – застенок совести, мысли и поступка? Масоны? Нет, Лев Толстой в своем обращении к царю! Целый год людей терроризировали слухами об очередном масонско‑сионистском заговоре против страны, рассказывая о «диверсии» в Чернобыле. Диверсия? А не обломовское ли разгильдяйство, бюрократизм и безответственная некомпетентность тех, кто стоял во главе атомной станции?! Ведь был суд, открытый суд, – отчего не распространяются эти материалы?! Хотим выгородить дураков и мерзавцев, не умеющих работать, свалив вину на мистических врагов?! Но ведь это и есть истинное преступление против нашего народа, который так богат талантами! Только отчего‑то таланты прозябают, а ловкие бюрократы захватывают командные должности! Мы когда‑нибудь – открыто и требовательно – ставили вопрос о необходимости проведения фестиваля искусства России в Москве?! Предлагали создать Академию русского языка и культуры? И, с другой стороны, анализировали, какие прибыли отчисляет в наш общегосударственный бюджет Украина: сталь, хлеб, станки! Черноморское побережье?! А сколько приборов, машин, рыбы, радиоприемников дает Латвия?!

– Вы уходите от темы дискуссии! – выкрикнул тот же истеричный голос. – «Масонско‑сионистский заговор против русского народа»! Об этом и говорите!

– Если нас всерьез заботит судьба нашего народа, начнем с того, чтобы в детских домах перестали бить детей! И не воровали у них положенную – хоть и копеечную – еду! Если мы всерьез озабочены судьбами народа, станем бороться против тех административных уродов из исполкомов, прокуратур, милиции, которые запрещают людям трудиться на родной земле, растить помидоры, яблоки, картофель, штрафуют их за это, сажают, позорят в печати! Если мы озабочены судьбой народа, изучим положение в клиниках: отчего сестра не подаст больному лекарства без того, чтобы ее не поблагодарили? Масонка она? Сионистка?! Нет, она гроши получает, а на ней пять палат, вот в чем дело! Духовность – духовностью, но от заработной платы никуда не денешься: чтобы купить детям том «Русских сказок», нужны деньги, и немалые!

– Вы говорите как западный прагматик: «деньги», «деньги»! Это чуждо нашему духу! – кричат из темноты последних рядов.

– А, простите, за хлеб вы чем платите?! За ботинки?! Духом? Или рублем? Вопрос к залу: товарищи, вы готовы обратиться с просьбой к правительству, чтоб всем сократили оклады содержания?! Пусть нам платят копейки: на хлеб и воду. И то по карточкам. Согласны? И тут в зале засмеялись. Но тот же истерический голос тянул свое:

– Ради блага Родины мы готовы сесть на хлеб и воду! А вы?!

– Нет! Ради блага Родины надо сделать жизнь ее граждан состоятельной! А для этого надо работать и учиться! А вы пытаетесь дать молодежи апробированные ориентиры: масоны, жи… простите, сионисты – от них все беды! Нам некого винить в собственных бедах – мы в них повинны, нам их и исправлять!.. Надо бороться с пьянством? Надо. А кто из нас организовал семейную чайную, открыл молочное кафе? Блинную? Пельменную? Трактир? Домашний музей?! Комнату игр?! Домашний шахматный клуб?! Что ж мы не противостоим реальными делами так называемым масонам и сионистам, которые, по вашему мнению, намеренно спаивают наш народ?! Водка – не касторка, насильно ее не пьют! Отчего не боремся с бюрократией, которая запрещает личности стать личностью?! Мы плакальщики, а не патриоты! Будь мы настоящими патриотами, делали бы все, чтобы пробуждать в каждом молодом человеке чувство собственного достоинства и конституционного права на поступок! А мы?! Будь мы патриотами, рассказывали бы молодежи, сколько стоил наш человек на невольничьем рынке всего сто двадцать шесть лет тому назад! Будь мы патриотами, доказали бы молодому человеку, что лишь гражданские поступки определяют личность патриота, а не болтовня и слезливые причитания! А поступок – это свободный труд! Это своя мысль! Своя, именно своя! Рабство – это пассивное бесправие, лишь свобода определяется правом! Кто виноват в том, что в автобусах и метро собачимся и толкаемся? Кто виноват в том, что в парадных писают и блюют?! Масоны? Сионисты?! Кто виноват в том, что сосед на соседа строчит анонимки?! Кто повинен в том, что в школьных программах всего два часа отводят Салтыкову‑Щедрину? Кто в ответе за то, что на железных дорогах наши несчастные женщины таскают шпалы? Масоны?! А мужики рядышком сигареты смолят! Они кто, сионисты, что ль?! У меня создается впечатление, что кое‑кто из собравшихся здесь тщится своими велеречивыми дискуссиями доказать малость, забитость и обиженность нашего народа! Да, у нас слишком мал демократический опыт, да, мы самыми последними в Европе получили конституцию, да, мы только сейчас впервые начали говорить открыто то, что думаем, но это не уменьшает величия народа, а лишь высвечивает трагичность его истории! Трагичность, но не второсортную малость! И еще: слишком велика русская культура, слишком очевидно ее влияние на человечество, чтобы мы позволили себе фанабериться и унижать национальное достоинство других! Не надо постоянно доказывать величие Пушкина, Толстого, Чайковского, Менделеева, Сурикова, Репина – это повторение очевидных истин, только безграмотный осел или гитлеровец может оспаривать это! Ваша «Старина» не может не породить такой же «Старины» в братских республиках! И украинцы непременно зададут вам вопрос: «Кто отправил в солдатчину Тараса Шевченко?» Масоны? Сионисты? Или правительство русского царя?! Кто травил Лесю Украинку и Ивана Франко?! И башкиры спросят про Салавата Юлаева! И латыши – про Яниса Райниса! Либо Россия была «тюрьмой народов», в которой наравне с русским народом – Пушкин, Лермонтов, Белинский, Толстой, Горький тому примеры – страдали наши украинские, грузинские, калмыцкие, еврейские братья, и тогда революция была необходима, либо наша революция – зло, козни евреев и масонов, заговор против народа! Или – или! Вам решать, не мне! Я – коммунист, ответ для меня однозначен! И разрешите мне – через некоторое время – вернуться к вам и рассказать, каким образом действуют некоторые руководители вашего объединения, как они – в своих корыстных интересах, чисто меркантильных – травят именно русских людей!

– Почему не говорите сейчас?! – крикнул с места Тихомиров. – Это демагогия!

Я не сдержался:

– Вам прекрасно известно, отчего я пока не могу говорить об этом…

Я понял, какую допустил ошибку, по тому шуму, который начался в зале; теперь не отвечать нельзя, недостойно.

– Хорошо. Я отвечу, но только вы, доцент Тихомиров, скажете во всеуслышанье собравшимся, зачем вам и вашим наймитам надо было сажать в тюрьму инженера Василия Пантелеевича Горенкова?!

Он не решится отвергать все, подумал я; он будет выворачиваться, однако промолчать не сможет. Поднявшись, Тихомиров медленно произнес:

– Как беспартийный коммунист‑ленинец, я хочу, чтобы Варравин ответил: когда назначено слушание его персонального дела, посвященного издевательству над беременной женой?! Зал загудел еще круче. Я поднял руку:

– Мое персональное дело будет обсуждаться через три дня… Собрание открытое… Каждый может прийти и принять в нем участие… А теперь, пожалуйста, доцент Тихомиров, ваша очередь…

Ну, иди, подумал я, спускаясь со сцены, иди и лги о Горенкове, мне есть чем опровергнуть твою ложь, статья Осинина тебе не в помощь…

 

 

XXVII

Я, Чурин Арсений Кириллович

 

Поскольку командировку выписало союзное министерство, таможенный досмотр мы проходили возле той стойки, где укреплена табличка: «Для членов дипломатического корпуса и официальных делегаций», – меньше народа и волокиты, хотя таможенная декларация для всех одна. Я не считал целесообразным поднимать вопрос о зеленом паспорте, владелец которого вообще не подлежит контролю, на последних метрах дистанции надо избегать лишних движений.

Кузинцов проводил меня до паспортного контроля, пожелал успеха в переговорах, пообещал уделять максимум внимания Леле (он был в курсе нашей семейной трагедии, последнее время Лелечка пила понемногу, но каждый день, поэтому лицо ее опухло, сделалось водянистым, неживым, только глаза светились тяжелым, мерцающим светом, словно бы она неотрывно любовалась какой‑то одной, постоянно видевшейся ей картиной), заверил, что будет держать на постоянном контроле завершение сдачи комплекса в Пензе, и просил не тревожиться по поводу прохождения моей записки в Госснаб о дополнительных фондах для Дальнего Востока.

Вместе со мною летел Монахов, из управления внешних сношений, – переводчик и экономист. Три дня перед выездом он провел у Кузинцова, тот объяснил ему, какая помощь мне может потребоваться, вместе написали мое выступление – на случай успешного завершения переговоров, и более сдержанное, – если не придем к подписанию предварительного соглашения; сделали заготовки для тостов на официальных приемах; Кузинцов подсказал, как лучше установить контакт с представителями местной прессы: «Едет заместитель союзного министра для бесед о создании совместных предприятий – такого пока еще в этой отрасли экономики не было».

Несколько раз Кузинцов заходил ко мне, обстоятельно докладывал материалы, затребованные в архивах; порою я ловил в его взгляде тревожный интерес, он словно бы постоянно хотел меня спросить о чем‑то, но не решался, что‑то мешало ему, сдерживало.

Неужели он почувствовал, подумал я. Или просчитал мой замысел? А может быть, Завэр что‑то сказал ему? В конце концов, свел нас он, может, у него свои отношения с ювелиром, кто знает?

Эта возможность казалась мне страшной; люди, подобные Кузинцову, сильны до тех пор, пока силен ты, его шеф; он понимал, что его ждет, если я не вернусь. Он, как и я, ощущал грядущие перемены, еще более крутые, чем те, которые ломали нас последний год. Как‑то вскользь, очень аккуратно он заметил, что можем не потянуть перестройку, слишком сильна инерция прежнего мышления. Я ответил, что такая угроза существует, слов нет, пока не вступят в действие новые законы. Последние недели я выверял каждый свой шаг, взвешивал любое слово, поэтому заключил заученно, грустно улыбнувшись Кузинцову: «Лично я – если почувствую, что нет умения работать по‑новому, душат старые представления и сохранившиеся барьеры, – создам с вами кооперативный строительный трест и подам в отставку. Если бы приняли закон о сохранении полного оклада при выходе в отставку, много тысяч руководителей освободили бы свои посты, поверьте, и я, на месте Минфина, пошел бы на это… При здравом подсчете выяснится, что мы сэкономим миллиарды, вложив миллионы… Во‑первых, большинство руководителей, вышедших на пенсию, вскорости переселятся в мир иной, ломается ритм жизни, слишком много времени на пустые раздумья, а потом не было бы столько осторожных чиновников, нейтрализующих новаторство; ни вашим, ни нашим, только б все шло, как идет…»

Я постарался заложить в мой ответ максимум здравого смысла, неторопливую раздумчивость и горькую смелость… Человек, который решил бежать, так себя не ведет, он будет постоянно пялить грудь, сотрясать воздух реляциями о новых успехах, страшась произнести хоть слово критики… Кузинцов не позволит мне уйти, если почувствует нечто. Такие, как он, предпочитают тонуть вместе, не так страшно… Хотя, по‑моему, вместе тонуть страшнее; только плыть вдвоем весело, а гибель в объятиях друг друга, в страшной, пузырчатой борьбе, когда один тянет другого на илистое, склизкое дно, ужасна и отвратительна. Такие, как он, не могут уверовать в ту непреложную истину, что жить надо самому и погибать так же, – только тогда есть хоть крошечный шанс выжить…

Испытывал ли я страх, проходя таможню? И да и нет. Я понимал, что если холодноглазый человек подойдет ко мне и сдержанно попросит «пройти» (какое ужасное слово!), всем моим заранее продуманным и отрепетированным фразам – «камни, оказавшиеся у меня в жилетном кармане, на самом деле обычные стекляшки, жена всегда кладет в карман какие‑то цацки, живет приметами, ничего не попишешь, женщины» – веры не будет. Если случится такое, надо б иметь цианистый калий, игра проиграна. Но и оставаться в России тоже означает для меня гибель, только постепенную, – стягивающую горло канатной петлей, таящей в себе детский запах белого парохода…

Ночь накануне отъезда я не спал; угостив Лелю коньяком – она от него мгновенно впадала в тяжелое беспамятство, – я мучительно размышлял: а стоит ли мне вообще брать с собой камни? Ну, ладно, хорошо, допустим, они потянут на полсотни тысяч долларов, но ведь по тамошним ценам на жилье, медицину и страховку – это гроши, едва‑едва хватит на пару лет, а то и меньше. Но с другой стороны, говорить с Хосе Агирре, будучи нищим, одно дело – перебежчик, рвань, а вот если ты можешь забросить нога за ногу, а обут ты в самую дорогую обувь (на Западе очень внимательны к тому, кто во что одет), если глянуть на «роллекс» – он тысячи стоит, – тогда к тебе сразу же будет другое отношение. «Нет, нет, я – за перестройку, поддерживаю новый курс, но у меня сложились особые обстоятельства, семейные, поэтому я и решил исчезнуть, в средствах не нуждаюсь, в моем лице вы можете получить советника, о котором и Рокфеллер мечтать не может; прошу всего один процент со сделки, а они будут многомиллионными; заключать эти сделки должна другая фирма, о нашей дружбе в Москве известно, меня там могут вычислить… Одно дело – утонул человек, несчастный случай, а совсем другое – если вы дали мне приют, этого вам не простят… Проговоритесь – пеняйте на себя, будут неприятности, скрывать от вас этого не намерен, дружба и есть дружба».

Сначала я ломал голову, как мне объясниться с Хосе, – по‑русски он говорит еле‑еле, в пределах гостинично‑ресторанного обихода: «Какая красивая девушка!», «Пойдем в «Сакуру»!», «Потанцуем?», «Где шведский стол?», «Сколько это стоит?», «Раздевайтесь, любимая…». Много, конечно, с ним не наговоришь… Но парень он смышленый, а я взял с собою словарь, подготовлю фразы, поймет.

…Девушка из таможни равнодушно хлопнула по моей декларации маленькой печаткой, поинтересовавшись, не везу ли я рубли; «некоторые забывают в карманах, лучше отдать шоферу, меньше мороки; когда вернетесь, камера хранения может быть закрыта». Я не сразу поверил, что одной ногою уже оказался за границей. Мною овладела какая‑то апатия, хотя я был убежден, что все так и произойдет, пока еще ни одно из звеньев той цепи, составной частью которой был я, не выпало… А ведь вот‑вот выпадет, слишком длинна цепь…

Я очень боялся, что на аэродром приедет Русанов, потому что ненавижу этого человека. Хотя, наверное, ненавидишь каждого, кого боишься, нет большего унижения, чем затаенный трепет перед себе подобным… Не знаю, отчего я стал испытывать к нему страх. Скорее всего оттого, что он один понял меня, раскрыл скобки, выявил то, за что меня можно ухватить…

Он ужасный человек – этот тихий, смешливый Никитич… Он ни разу не разрешил себе чего‑то такого, что позволило бы мне воочию увидеть его жестокость, кликушество, предательство… Нет, такого не было… Но в нем жил Свидригайлов – постоянно, каждую минуту, любое мгновение… Впервые я испугался, когда он на совещании у министра – а пригласил его Кузинцов – сделался зеленовато‑белым во время выступления руководителей художественных мастерских Шнейдермана и Урузбаева: те вышли со своим проектом оформления комбината под Брянском.

Члены коллегии симпатизировали Шнейдерману и Урузбаеву, смелые мастера, к тому же настоящие организаторы, никогда не подводили нас, работали исключительно талантливо.

Но я знал, как Русанов болезненно относился к тому, когда наши города доверяли оформлять «инородцам», – в настоящее время это слово было наиболее часто им употребляемо…

Я узнал его историю, она показательна, его жизнь объясняет истоки такой нетерпимости… В институте – после художественного училища, где он ходил в лидерах, – Русанов вдруг оказался на последнем месте; его приемы казались устаревшими, техники не было; штампы, которые нравились школьным педагогам, здесь вызывали презрительные ухмылки студентов и профессуры… А его профессорами, как на грех, были Усимян и Рухимович.

Усимян умер от разрыва сердца совсем молодым, в сорок два года; какое‑то время, пока не пришел новый профессор, Русанов учился у Рухимовича; тот – хотя и ставил ему четверки, чтобы парню платили стипендию, – бранил нещадно, правил его композиции при всех, не обращая внимания на то, как переглядывались студенты, сдерживая усмешки; на беду еще Русанов учился в той группе, которая в большинстве своем состояла из кавказцев, – народ эмоциональный, искренний, открытый. Это, видимо, тоже травмировало юношу, и однажды, когда Рухимович не принял его работу, потребовал кардинальной переделки – «что вы постоянно ссылаетесь на «азы»?! Уцепились за классику, как дитя за мамкину цыцку! Свое предлагайте! Новый век, в конце‑то концов!» – Русанов бросил институт и уехал в Орск. Там, в ста километрах от города, в степном селе, жил его дядька, самый близкий ему человек, у которого была единственная страсть: коллекционирование старых газет и книг. Ветеринар, он хорошо зарабатывал, после войны времена были тяжелые, особенно когда Сталин провел денежную реформу, приказав десять старых рублей менять на один новый; я, кстати, помню его тогдашнее обращение к народу: «Это будет последним ударом по интересам трудящихся».

…Полгода назад Русанов приехал ко мне на служебную дачу (свою покупать нельзя, немедленно создадут комиссию) и, разглядывая репродукции каких‑то молодых живописцев, которые Леля повесила на голых стенах, оклеенных страшными обоями с кленовыми листьями, заметил:

– А все же Гитлер был совсем неплохим художником…

Я тогда посмеялся:

– Скажите еще, что он был неплохим политиком, не напади на нас…

Русанов затаился и лишь потом, когда мы вышли на фанерную терраску, тихо ответил:

– А между прочим, так оно и есть… Его спровоцировали… Его юркие достали, они боялись его, оттого и повернули от эмоционального антисемитизма к организованному… Он как‑то сказал, что евреи вытеснили немцев из России, заняв их традиционное место, и что конец еврейского владычества в Москве будет означать конец России… Тут он, ясно, перегнул… Жечь никого не надо было в печках, выселить всех, и дело с концом. – И, засмеявшись мелким, дребезжащим смехом, заключил: – Вижу, неприятно это вам, но – ничего не попишешь, живем в одной упряжке, надо выслушивать друг друга без злобы… Я, знаете ли, у дядьки своего много чего прочел и немалому подивился… Сейчас говорят, мол, «протокол сионских мудрецов» – фальшивка… А кто это доказал? Тот человек, который вывез этот документик в Германию, – Сергей Александрович Нилус, петербуржец, – очень все аргументирование объяснял… Занятно, у него в квартире был «Музей Антихриста» – собрал все разновидности «Звезды Давида», изучал сущность пересеченностей треугольника, считал любой треугольник страшным знаком беды для неевреев… Он даже наши православные святыни, составленные из треугольников, называл «подозрительными», а уж любые объявления в газетах, обрамленные звездочками, заставочки там всякие в журналах и вовсе считал знамением антихриста… Вы, кстати, посмотрите внимательно на некоторые наши газетки да журнальчики! Есть над чем задуматься… Нилус, кстати, держал коллекцию калош, что выпускали в Лондоне… Называлась фирма, заметьте, «Треугольник»… Вроде бы мы изменили название у себя‑то, хоть и англичане нам фабрику эту строили, назвали «Красный треугольник», а вглядитесь в знак британской компании на подошве – до сих пор треугольничек; ходи, богоизбранный, и топчи себе нашу грешную землю!

Я никогда не забуду его лица; неяркие лучи солнца позволили мне рассмотреть глаза Русанова – остановившиеся зрачки‑точки, какая‑то гипсовая, безжизненная маска…

– Сергей Александрович не фанатик был, не думайте, – продолжал он, – когда в двадцатом году в Германию эмигрировал, «Протоколы» издал на шестнадцати языках! Это уж после него Генри Форд не дурак был, кстати, – тремя миллионами экземпляров выпустил и распространял бесплатно… А янки из‑за денег удушатся! Значит, Форд видел в документе именно правду, а не фантазии охранки… Даже «Таймс» – а за эту газету тогда антихристы дрались, вся Англия читает – в двадцатом году написала, что, мол, если это правда, тогда евреи оставили далеко позади себя кайзера Вильгельма Второго; тот был обычным заговорщиком, а эти – дьяволы, Россию в октябре захватили, пытались и Германию с Венгрией прикарманить, отдать масонам, но, слава тебе, господи, не вышло…



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2022-07-04 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: