Тебе следует делать это чаще. 1 глава




 

Я неловко смеюсь и отдаю ей записку.

— Сомневаюсь, что она для меня. Уверена, она предназначена тебе.

Мег пробегает глазами текст и закатывает глаза. Она засовывает записку мне в руки.

— Да ты что! Он даже не взглянул на меня. Он был поглощен тобой. Этот парень просто милашка. И ты на самом деле красавица, когда улыбаешься.

Она хлопает ресничками, я легонько шлепаю её по руке, чтобы она не раздувала из мухи слона. Мег, смеясь, уходит. Я смотрю ей в след и качаю головой. Комкаю салфетку, засовываю в карман и возвращаюсь к работе, стараясь забыть о том милом парне в углу и не думать, с чего бы ему писать мне такие послания.

В десять вечера я наконец-то попадаю домой после работы. Принимаю душ, чтобы смыть остатки масла на коже, и сажусь за стол в комнате. Включаю компьютер и открываю страничку в Facebook. Автоматически грузится её страница. Начинаю писать ей личное сообщение, как обычно перед сном. Я знаю, мне давно стоило удалить её страницу, но я не могу себя заставить это сделать. Естественно, ни один из моих поступков нельзя назвать нормальным, но меня это не волнует. Каждый раз, когда курсор замирает на вкладке «удалить страницу» в настройках, моя грудь сжимается и мне трудно дышать. Мне кажется неправильным удалить её страницу. Как будто я удалю её из своей жизни. Я еще не готова к этому, несмотря на то, что я ненавижу думать о ней. Глубоко вздохнув и отгоняя боль, я печатаю сообщение.

 

Дорогая мама,

Я скучаю по тебе. Мечтаю, чтобы ты была рядом.

Сегодня я скучаю по тебе больше чем вчера,

но даже не на половину того, как буду завтра.

С любовью,

Эддисон


 

Глава 3

Упрямая любовь

— Почему тебе так не нравится ходить на собрания, Эддисон? — спросила доктор Томпсон, как только я уселась на диван. На столе рядом с ней я заметила чашку кофе из кафе «Панера». На секунду я закрыла глаза и представила, будто я говорю с мамой, а она пьет свой любимый кофе.

— Просто, я думаю, в них нет смысла. Будто я ничего не получаю от них.

Она качает головой и улыбается.

— И все же ты продолжаешь туда ходить. Ты приходишь в одно и то же место неделя за неделей, к одним и тем же людям. Я знаю, тебе тяжело возвращаться в клинику — туда, где ты провела много времени, пока болела мама. Но ты все равно туда ходишь. Как ты думаешь, почему?

Она сидит и терпеливо ждет моего ответа. Но у меня нет ответа. Я честно не знаю, почему я туда возвращаюсь.

— Хотя ты не хочешь этого признавать, эти встречи дают тебе чувство комфорта. Ты чувствуешь себя нормальной благодаря им. Не только ты борешься с человеком, имеющим зависимость. Ты не так одинока, как кажется, Эддисон. Возможности на каждом углу: возможность обрести надежду, возможность найти друга, поддержку. На этой неделе постарайся раскрыться. Назови им свое имя, откройся им, дай им что-нибудь. Покажи, кто ты есть, и не бойся. Никто не может тебе помочь, никто НЕ БУДЕТ тебе помогать, если ты не позволишь. Ради бога, позволь им помочь тебе, чтобы я перестала читать тебе эти скучные нотации.

Она подчеркивает свои предложения короткими громкими смешками, точно как моя мама. На мгновение, легко представить её, сидящей напротив меня вместо доктора Томпсон. Я бы сразу последовала ее совету, без промедления, будь это моя мама, скупо раздающая мудрые советы.

В пятнадцать минут девятого я припарковалась возле клиники. Еще десять минут пришлось ждать лифта. Помимо того, что я терпеть не могу эти собрания, больше всего меня бесит, что они проводятся именно здесь — в месте, где я провела больше всего времени за последние два года старшей школы. Ненавижу этот запах, эти вывески. Меня бесит, что я продолжаю приезжать сюда неделя за неделей и мучаю себя.

В 7:50 я была абсолютно уверена, что не пойду на следующее собрание. Бессмысленно ходить куда-то, где мне совсем не помогают.

В 8:00 я завела машину и громко материлась пока выезжала задом с подъездной дорожки.

Лифт, не торопясь, выполнял свою работу и останавливался почти на каждом этаже. Я издала выдох разочарования, когда он затормозил на седьмом этаже. Мои глаза полезли на лоб, когда я увидела, кто вошел.

Какого черта ОН тут делает?

Тот парень из кондитерской. Тот, кого я стараюсь никогда не замечать, но о ком постоянно думаю. Тот, кто всегда улыбается мне. Автор записки на салфетке. Той салфетки, которую я поклялась выбросить, а теперь храню дома возле ноутбука. Теперь я ее разгладила, хотя в порыве раздражения скомкала.

Как только наши глаза встретились, его шаги замерли. Но он быстро пришел в себя. Широко улыбаясь, зашел в лифт и встал рядом со мной.

— Десятый, пожалуйста, — радостно говорит он женщине, стоящей рядом с кнопками, и приподнимает свой рюкзак чуть выше плеча. Я не отвожу взгляд от закрывающихся дверей, надеясь, что смогу заставить ноги выбежать отсюда. Я отказываюсь смотреть на «Салфетного мальчика», хотя краем глаза вижу, что он смотрит на меня.

Лифт ползет на следующий этаж, и звонок оповещает о прибытии еще до открытия дверей. Я молча проклинаю вошедшего человека за то, что он встал прямо передо мной и перекрыл мне путь к спасению.

— Приятно видеть тебя здесь, Девочка из кондитерской, — наконец шепчет он мне сквозь толпу.

Девочка из кондитерской? Он назвал меня Девочкой из кондитерской?

Я стискиваю зубы и, в конце концов, поворачиваюсь к нему. У меня захватывает дыхание, когда я вижу, как близко его лицо. Он на голову выше меня, и ему приходится наклоняться, чтобы нас не слышали. В кондитерской даже с расстояния фута я замечала, какой он симпатичный. Но рядом с ним я сбита с толку.

— Ты преследуешь меня? — Злобно шепчу я первое, что пришло в мою запутанную голову. Его улыбка сразу расширяется, и он издает смешок, придвигаясь еще ближе. Он говорит мне прямо в ухо, его грудь вздымается возле моей руки.

— Если бы я преследовал тебя, это было бы самое скучное и угнетающее место для проявления моих безумных навыков преследователя. Это место отстой. Буквально.

Четкий мужской запах его одеколона рассеял мою концентрацию. Его близость и шутливые манеры заставили меня нервничать. Кроме Мег, больше никто не шутит со мной. В последнее время я не похожу на человека, с которым можно заигрывать или над которым можно подтрунивать.

Я отхожу от него на шаг и врезаюсь в медсестру в фиолетовой форме по другую сторону меня.

Я слышу, как он снова хихикает, когда я отворачиваюсь от него и делаю вид, будто я полностью поглощена тем, как загораются номера этажей.

— Ты кого-то навещаешь? — он снова шепчет рядом со мной.

Господи, он как ниндзя.

Я смотрю прямо перед собой и игнорирую его вопрос.

— Ты же не больна? Может мне не стоит стоять так близко? Может, ты заразна?

Его радостный тон порождает во мне желание заглянуть ему прямо в глаза и сказать, что я на самом деле больна, но к счастью для него, это не передается. Очевидно, он не остановится, пока я не отвечу. Может, если я буду груба, он отстанет.

— Встречи анонимных преследователей на втором этаже. Думаю, ты не туда едешь, Салфетный мальчик, — бормочу я злобно, не глядя на него.

— Ты что, назвала меня Салфетным мальчиком? — смеется он. — На самом деле меня зовут Зендер, а встречи анонимных преследователей находятся на четвертом этаже. И они встречаются, только когда их жертва занята или Соглашение маньяков отменено.

Я продолжала игнорировать его, пока люди заходили и выходили из самого медленного лифта на земле. Хотя мне было все больнее кусать губу, чтобы сдержать улыбку в ответ на его остроумные замечания. Когда двери долго не закрывались после того, как вышел последний пассажир, он приблизился ко мне и нажал кнопку закрытия дверей. Его рука задела меня, и мне пришлось сдержаться, чтобы унять дрожь.

Я взглянула на него уголком глаза, пока он пялился на меня и напевал «Stairway to heaven», подпевая фоновой музыке, которая доносилась из колонок лифта. На вид ему было чуть больше 20 лет. Его короткие черные волосы, казалось, недавно пострижены, судя по четким линиям волос возле шеи и на бакенбардах. Он облизал губы. С трудом оторвав взгляд от его губ, я заметила, что он не отрывает глаз от меня. Он застал меня за тем, как я наблюдала за ним. Я быстро отвела глаза и почувствовала, как щеки залила краска.

Я не знаю, что он тут делает. Я правда не шутила, когда назвала его преследователем. Хотя мне стоило бы нервничать, так как он, кажется, следит за мной, в его присутствии мне комфортно. Я так долго закрывалась от людей, что чувство учащенного сердцебиения вместо чувства ужаса было в новинку. Мне стоило радоваться, что что-то способно вызвать у меня такие чувства, но я не ощущала ничего кроме раздражения. Мне не нужен был какой-то странный парень, который старается залезть ко мне в трусы. Я была уверена, что только это ему и нужно. Или он просто дружелюбный человек, который заговорит с любым, независимо от обстоятельств, прямо как моя мама.

 

— Мне повезло, после химиотерапии у меня не было приступов тошноты. У моей сестры был рак груди десять лет назад. Она себя ужасно чувствовала. Ее выворачивало несколько дней после процедуры. Мой доктор до сих пор выписывает мне рецепт Зофрана на всякий случай.

Я зашла следом за мамой, которая была увлечена разговором с кассиром Macy's. Я вытащила из сумки мобильник и начала читать смски, чтобы не слушать разговоров про мамин рак. У нее было хорошее настроение, и я не хотела, чтобы что-то его испортило. Особенно мои переживания.

— Не забудь передать доктору Фуллеру от меня привет. Она замечательная. Я до сих пор получаю от нее открытки на каждое рождество, — сказала кассир моей маме, собирая лекарства в пакет и передавая их маме через прилавок.

— Конечно, Дэбби. Я также расскажу о том, что у тебя еще одна внучка.

— Это было бы великолепно. Береги себя, а я буду за тебя молиться, — ответила кассир Дэбби с доброй улыбкой на лице.

Моя мама попрощалась, и мы вышли из Macy's. Пошли на обеденную площадку пообедать.

— Откуда ты знаешь Дэбби?

Моя мама посмотрела на меня и пожала плечами:

— Я и не знаю. Я ее в первый раз видела.

Лифт остановился на этаже Зэндера до того, как я это поняла. Я срочно начала рыться в сумке, чтобы занять руки мобильным телефоном, пока он снова не втянул меня в разговор или, не дай бог, пригласил на свидание. Продолжая копаться в сумке, я подняла глаза, только когда за ним закрылись двери. Вдруг я поняла, что он даже не взглянул в мою сторону и не попытался заговорить со мной. Я не осознавала, насколько сильно я хотела, чтобы он сделал что-то подобное, пока не почувствовала укол разочарования после его ухода.

— Увидимся, Девочка из кондитерской, — кинул он через плечо, пока я с открытым ртом наблюдала, как закрываются двери и лифт начинает подниматься вверх.

Я рассеяна.

С тех пор как Зэндер вышел из лифта две недели назад, у меня в голове полная неразбериха. Я спалила капкейки, уронила целый поднос пирожных, сорвалась на Мег, чего раньше никогда не делала. Она самая милая девушка в мире, которая не смотрит на меня с жалостью. А я отчитала ее за заказ, который сама записала неправильно.

Я целую неделю пропускала собрания, не желая столкнуться с Зэндером: его непринужденным смехом, симпатичными глазами, — или снова впасть в состояние шока, в которое он вверг меня, уйдя и не сказав ни слова. Хотя я ненавижу эти чертовы собрания, мне было неловко от того, что я пропустила их. Я постоянно проверяла, не оставила ли духовку открытой, и ощупывала карманы в поисках ключей от машины. С утра я влетела в квартиру, чтобы убедиться, что выключила утюг. Когда я вышла на улицу, я пнула переднее колесо машины от досады, что все это творится из-за чувства вины после пропуска тупого собрания — собрания, которое никогда мне не помогало и никак не повлияло на мою жизнь.

Мое огорчение — единственное объяснение, почему я постоянно слежу за столиком в углу — тем столиком, за которым сейчас Зэндер читает газету. Это тот самый столик, где я нашла еще шесть записок вслед за первой. Каждая содержала либо напоминание о том, что улыбка делает меня еще красивее, либо шутку подобно вчерашней: «Каждый раз, когда ты хмуришься, Бог убивает котенка». Мне стоило знать, что пропуск собраний не заставит его исчезнуть. И, конечно, Мег, которая не упускала случая повеселиться по поводу записок на салфетке, называя их чем-то наподобие сюжетов для телесериалов Холлмарка.

Что, черт возьми, он о себе возомнил?

— Что, черт возьми, ты о себе возомнил? — яростно спросила я, остановившись рядом с его столом в защитной позе, скрестив руки на груди.

Он взглянул на меня поверх газеты. У меня перехватило дыхание. Я была настолько обескуражена встречей с ним несколько недель назад в моей клинике, в моем личном пространстве, что не заметила ничего, кроме хорошего парфюма и приятной внешности. Сейчас, глядя на него в упор, я заметила, что его глаза не просто голубые. Они кристально голубые. Они искрятся, когда через окно рядом с ним светит солнце. Их обрамляют невозможно длинные темные ресницы.

Уголок рта растянулся в улыбке, и на нижней части левой щеки откуда ни возьмись появилась ямочка, которую я раньше не замечала. У него гладкая и чистовыбритая челюсть. Над правой бровью виден маленький шрам. У меня появилось неестественное желание провести по нему пальцем. Я настолько увлеченно рассматривала его, что забыла, зачем подошла к его столику. Мои глаза следили за его мягкими, полными губами. После того, как я пару секунд с вожделением разглядывала их, я поняла, что они двигаются. Он отвечал на мой требовательный вопрос.

— Я думал, я представился в лифте. Я Зэндер, но, возможно, я ошибся. Ты раздражена. Так как насчет того, чтобы ты рассказала мне, кто я такой, — усмехнулся он.

— Меня не волнует твое тупое имя. Я хочу знать, почему ты продолжаешь оставлять мне свои бесячие записки, — не обращая внимания на чертову ямочку, я кидаю чертову кучу чертовых салфеток с чертовыми посланиями на чертов стол перед ним. Его чашка с кофе дребезжит на столе от силы моего удара. Он смотрит на меня и переводит взгляд со стопки салфеток на меня.

— Ты хранишь все мои записки? — мягко спросил он, удивленно подняв брови.

Серьезно? Это все, что он может сказать?

— Перестань оставлять мне записки. Перестань пялиться на меня. И перестань улыбаться, — рычу я, разворачиваюсь на каблуках и ухожу.

— Ничего если я буду продолжать дышать? А моргать? Моргать можно, Девочка из кондитерской? — кричит он мне в спину.

— Прекрати называть меня Девочкой из кондитерской. Меня зовут ЭДДИСОН! — раздраженно ору я через плечо. Я захожу за угол прилавка и прохожу мимо улыбающейся Мег, которая облокотилась локтями о прилавок и уперлась подбородком в ладони. Она открывает рот, чтобы заговорить, я выставляю руку перед ее лицом.

— Нет. Ни слова, — предупреждаю ее перед тем, как пойти дальше, и с силой хлопаю по вращающимся дверям, которые ведут в подсобку.

Я начинаю вытаскивать миски для замешивания теста, чайники, сковороды из кухонного шкафа. Со стуком ставлю посуду на стол и проклинаю себя.

Черт дернул меня с ним заговорить. Он будет как бездомная кошка, которую ты кормишь из жалости на переднем крыльце. Теперь я точно никогда не смогу от него избавиться.

Я еще больше на себя злюсь, когда осознаю, что не уверена, счастлива я или разочарована тем, что он продолжает приходить. Интересно, понравится ли доктору Томпсон, что я показала ему истинную себя и назвала свое имя. Возможно, это не совсем то, чего она ждала, когда сказала мне рассказать о себе кому-нибудь. Но мне все равно. Теперь он знает, что я стерва. Если он умен, он изменит мнение и не захочет связываться со мной.

Глава 4

Просто дыши

— Когда в последний раз ты делала что-то для себя? Что-то, что делает тебя счастливой и никак не связано с кем-то еще? — спросила доктор Томпсон, когда я в своей обычной позе забралась на ее безупречно-белой софу. Она смотрит на меня и затем дергает носом, как Саманта в старом телевизионном шоу «Моя жена меня приворожила». У моей мамы случался такой же нервный тик. Мы обычно шутили, что она делает это сознательно, чтобы приворожить всех нас.

Должно быть, ответить на вопрос доктора Томпсон просто. В смысле каждый время от времени делает что-то для себя, например, сделать маникюр, вздремнуть, посидеть в погожий день на улице с книжкой. Мне не должно быть так сложно вспомнить о чем-то, О ЧЕМ-ЛИБО, что я в последнее время сделала для себя. К несчастью, мне ничего не приходит в голову.

— Эддисон?

Доктор Томпсон сидит, скрестив руки на коленях, и ждет моего ответа. Но я не могу. У меня нет ответа. Я уже давно не делала ничего для себя, даже не могу вспомнить. Каждый день я управляю кондитерской. Убеждаюсь, что все счета оплачены, и у меня есть крыша над головой. Но я делаю это ради моей мамы, не для себя. Я делаю это, потому что этого хотела бы она. Каждый день я хожу на собрания группы анонимной поддержки. Предполагается, что они должны мне помогать, но на самом деле они нужны не мне. Они нужны моему папе, потому что ОН счастливее от того, что я хожу на них неделю за неделей.

— Я хочу, чтобы на этой неделе ты кое-что сделала. Что-то для себя. Что-то, что не приносит пользу никому кроме тебя. Что-то, что делает счастливее тебя, а не других. Как ты думаешь, ты сможешь это сделать?

Сидя на скамейке напротив кондитерской, я смотрю на заголовок желтого линованного блокнота, который лежит у меня на коленях, уже пять минут. На этой неделе я решила последовать совету доктора Томпсон, несмотря на то, что её предложения сильно меня раздражают. Я только что поставила партию бананово-ореховых маффинов в духовку. У меня есть двадцать пять минут, прежде чем мне нужно пойти вынуть их и собрать заказ. Двадцать минут посвящены только мне. Одна тысяча пятьсот секунд безмятежного времени я могу потратить на Эддисон. Как только доктор Томпсон это предложила, я уже знала, как проведу время. Я буду писать. Я буду писать, пока мои руки не устанут от ручки, и я буду писать, пока не иссякнут слова. Я напишу достаточно материала, чтобы заполнить сотню желтых линованных блокнотов, и у меня еще останутся идеи для парочки следующих. Вот я сижу на скамейке на весеннем солнышке и не могу написать ни слова. Единственное, что крутится в голове — мысли о кондитерской и моих обязанностях. Что я не должна просто так сидеть здесь, когда у меня столько много дел. Возможно, я не уловила смысл упражнения: сделать что-то, что сделает меня счастливой и поможет мне выбраться из черной дыры, в которой я нахожусь уже долгое время.

Я закрыла глаза и постаралась подумать о чем-то радостном, никак не связанным со зданием за моей спиной. Это оказалось невозможным. Очень давно я возвела стену между моим сердцем и разумом, и теперь ничто не может ее сломать. Я пыталась почувствовать другие эмоции кроме оцепенения, но не смогла. Если я позволю хотя бы одному чувству взять верх, остальные хлынут потоком, и моя стена разрушится, и тогда я почувствую все. Я не могу себе позволить чувствовать. Я не могу позволить себе почувствовать силу тех эмоций, которые обрушатся на меня. Мне нужно управлять бизнесом и платить по счетам. В девятнадцать лет, в то время как мои бывшие друзья наслаждаются учебой в колледже и веселятся, у меня есть обязанности, которые я не смогу свалить на чужие плечи. Если я буду посвящать время себе, вокруг меня все рухнет.

Разочарованная собой и моим провалом по поводу «времени для себя», я открыла глаза и увидела, что сверху блокнота на коленях лежит салфетка с очень знакомым почерком. Почерк особо меня не удивил, что не скажешь о картинке, нарисованной после слов. На ней изображен человечек с распростертыми объятиями и надпись: «Мне
воооооооооооооооооооооот так нравится, когда ты улыбаешься».

 

 

За несколько недель я привыкла видеть его каракули на салфетках, и я почти ожидала их и ждала с нетерпением. Так что записка больше не шокировала меня. Когда он встает из-за углового стола и идет к парадной двери, махая мне рукой, я задерживаю дыхание и заставляю бабочек в моем животе успокоиться, направляясь к его столу, чтобы убрать со стола и схватить записку, которая, я знала, ждала меня там. Я не ожидала увидеть на своих коленях что-то, настолько разбудившее воспоминания о моей маме, что у меня перехватило дыхание.

— Мам, мне семнадцать лет. Ты не должна собирать мне обед в школу, — я закатываю глаза, когда она вытаскивает салфетку из салфетницы и хватает ручку из ящика для мелочей.

— Чепуха. Если я не соберу для тебя обед, ты не поешь. Ты и так тощая. К тому же, если я не буду собирать его, то я не смогу писать записки, — улыбается она, рисуя привычного человечка на салфетке с распростертыми объятиями и надписью над ним «Я люблю тебя воооооооооот так».

— Готово. Отлично, — она держит салфетку в кулаке и прикалывает ее к коричневому бумажному пакету.

— Теперь можешь отправляться в большой злой мир старшей школы и сказать друзьям, что твоя мама до сих пор пишет тебе любовные записки и кладет их в твой обед.

Я качаю головой, вздыхая, выхватываю пакет из ее рук и иду к двери.

— Хорошо, что мои друзья знают тебя. В другом случае, было бы очень стыдно, — я кричу через плечо, направляясь к подъездной дорожке.

Раньше я притворялась, будто меня смущают ее подобные поступки. Но если честно, на самом деле, никогда. Они приносили мне чувство, что меня любят, и заставляли улыбаться. Сколько я её помню, она все время оставляла записки в моем обеде, в доме или в моей машине. Каждый год на День Святого Валентина она покупала мне плюшевого животного либо с сердцем в руках со словами «Я люблю тебя вооооооооот так», либо громко говорящего эти слова, если развести его лапы.

Мое сердце бешено билось в груди, и слова на салфетке на моих коленях расплывались от слез, наполнивших глаза. Я НЕ заплачу. Я отказывалась плакать. Если я начну, я никогда не остановлюсь. Если я подумаю о ней, я не смогу остановиться. Это будет нескончаемый поток воспоминаний и разговоров, который просто НИКОГДА НЕ ЗАКОНЧИТСЯ.

— Прекрати, прекрати, прекрати, пожалуйста, прекрати, — я снова и снова шептала себе, сильно сжимая глаза и мысленно считая, сколько десятков капкейков мне нужно сделать, чтобы выполнить заказ на следующую неделю в преддверии праздника танцев Отцов и дочерей в начальной школе. А также, сколько фунтов сахара, муки и масла нужно не забыть заказать, когда приедут из компании доставки на этой недели.

Мне не стоило никогда вспоминать об этом. Как только я увидела эти слова и человечка, мне стоило скомкать салфетку и выкинуть ее на улицу, до того как всплывут воспоминания. За последние полтора года я научила себя отключать все. Никаких воспоминаний, никаких эмоций, просто продолжать жить и притворяться, будто она никогда не существовала. Если я представлю, что её не было, я могу дышать. Если я представлю, что она не была настоящей, я смогу просыпаться каждое утро без ощущения, что мое сердце вырвали из груди.

— Эй, все в порядке? Эддисон, открой глаза.

Я слышу его голос рядом со мной, но я не могу открыть глаза и посмотреть на него. Я боюсь их открывать. Если я их открою, все окажется реальным. Я почувствую палящую жару солнца на моей коже и дуновение ветра на моем лице. Я буду знать, что это не сон. Я буду знать, что я проснулась в одиночестве. Я буду знать, что все это время я не спала, что она на самом деле ушла и никогда не вернется.

— Эддисон, ну, давай, открой глаза. Что бы ни было, все хорошо. Все в порядке.

Я почувствовала, как он обнял меня за плечи и притянул к себе. Мне хотелось расслабиться в его объятиях и принять комфорт, который он предлагал, но я не могла избавиться от неподвижности тела. Я не привыкла прислоняться к кому-то фигурально или буквально. Я почувствовала запах его одеколона, и он напомнил мне встречу в лифте. Он напомнил, как у него получается заставить меня забыть обо всех проблемах, Я чувствую, что снова могу дышать. Я могу жить, потому что он заставляет меня забыть. Я просто хочу забыть. Я медленно открываю глаза и смотрю прямо в его голубые глаза, которые смотрят с тревогой и беспокойством.

— Как ты узнал, что я здесь? — шепчу я.

Он издает смешок и затем глубоко вздыхает, сильнее прижимая меня за плечи.

— Я зашел за моим кофе и, когда не увидел тебя, спросил у девушки за барной стойкой. По-моему, её зовут Мег? Она немного чокнутая? Он была готова вскарабкаться на барную стойку и запрыгнуть мне на спину или что-то в этом роде, когда я спросил про тебя. Я увидел тебя, как ты сидишь тут с закрытыми глазами, и подкинул записку тебе на коленки.

Его лицо осунулось, когда я неожиданно дернула плечами, освободилась из его объятий и отодвинулась на пару дюймов от него. Не потому что я хотела, потому что я должна была. Я не понимала, почему незнакомец захочет сделать что-то подобное для меня. Мое недоверие к людям заставило меня искать скрытые мотивы в его поведение. Но в то же время, из-за его уверенности и непосредственности в общении со мной, мне захотелось унять своего внутреннего защитника. Мой разум и мое сердце воевали друг с другом, и я уже сейчас могу сказать, что это будет война до победного. Один взгляд в его глаза и я захотела сбросить с себя любую ношу. За долгое время никто на меня так не смотрел. Будто ему есть до меня дело, и он хочет помочь мне. Никто не хотел помогать мне, никто не переживал, все ли у меня в порядке. Они просто принимали меня сильной и независимой, так как я не показывала свои эмоции, а они и не догадывались. Зэндер едва знает меня, но он подсознательно понимает, что мне нужно чувство комфорта, даже если не догадывается почему. Мне хотелось сказать ему, чтобы он бежал от меня так быстро, насколько мог, потому что я сломлена. Самое смешное, что я не хочу, чтобы он уходил. Я не хочу делать ничего, что бы заставило его уйти, потому что я больше не хочу быть сильной. Я так устала быть сильной.

Зэндер потянулся и снял салфетку с моих колен также быстро, как я забыла о её существовании. Этот маленький клочок бумаги способен нанести столько вреда, и я забыла об этом только потому что он был так внимателен ко мне. Его занимал вопрос как мне помочь, вместо того чтобы заниматься своими делами, как все остальные.

Я отвела глаза и сфокусировалась на его руках, в то время как он начал рвать салфетку на кусочки.

— Почему ты это делаешь? — мягко спросила я, наблюдая, как сначала у человечка отрывается голова, затем он остается без ребер, и рваные кусочки приземляются на его бедра.

— Извини. Мне не стоило этого делать, — тихо говорит он.

Мне становится не по себе от того, что он каким-то образом знает, почему я расстроилась. Он знает, что в голове у меня кавардак, и я почти впала в панику из-за тупого рисунка на салфетке. Он знает, что у меня полным полно проблем, и ему стоит встать и уйти.

— Видимо мне стоит доработать свои художественные навыки. Этот человечек был отвратительный. Если бы кто-то вручил мне такого, я бы тоже расстроился. У него была слишком большая голова и глаза на выкате.

Он сказал это настолько серьезно, что мне показалось, что это самая смешная шутка, которую я слышала. Мне захотелось смеяться во весь голос, но это чувство было мне незнакомо. Я не смеялась во весь голос очень давно. Я прикусила губу, чтобы сдержать улыбку, пока он собрал в кучу разорванную на кусочки салфетку, сжал её в кулаке и поднял руку в воздух.

— Бог свидетель, мне никогда больше не следует рисовать человечков снова! — громко кричит он.

Злость исказила его лицо, и несколько прохожих перебежали улицу так быстро как смогли. Это было последней каплей. Смех подошел к горлу до того, как я смогла его остановить. Этот звук был настолько странный, что я закрыла рот ладонью, чтобы его сдержать. Бесполезно.

— Не убегайте от своих страхов! Люди, плохо нарисованные человечки — это серьезно! — заорал он.

Он опустил руку и с улыбкой посмотрел на мое лицо, наклоняя голову в сторону.

— Только если ты обещаешь никогда не сдерживать этот смех, — мягко сказал он

мне.

Я нервно сглотнула от сладости его слов, пытаясь не замечать притяжение к нему, стараясь относиться ко всему проще.

— Ты собираешь сказать что-нибудь смешное снова, типа «ты такая красивая, когда смеешься»? — с улыбкой спрашиваю его, не веря в то, что этот парень способен заставить меня перейти от ощущения паники до истерического смеха. Власть, которой он обладает надо мной, должна меня пугать, но по какой-то причине не пугает. Он напоминает мне, каково это, забыть обо всех проблемах, смеяться, будто никто не видит. Он заставляет меня снова чувствовать себя живой.

— Я мог бы. Я известен тем, что тут и там разбрасываю смешинки.

Я покачала головой и взглянула на мои часы, осознавая, что у меня есть тридцать секунд, чтобы зайти внутрь и вытащить маффины из духовки.

— Мне надо идти, спасибо за... ну, просто… спасибо, — говорю я, вставая со скамейки и спеша в кондитерскую, пока я не выставила себя дурой.

— ТЫ УМОПОМРАЧИТЕЛЬНАЯ, КОГДА ТЫ УЛЫБАЕШЬСЯ И СМЕЕШЬСЯ, ЭДДИСОН! — кричит он мне. Я издаю смущенный смешок, открываю дверь и вхожу. Я замечаю свое отражение в зеркале прямо при входе в магазин. Все что я вижу — это обычную девчонку. Я пять футов три дюйма ростом со скучными, каштановыми, вьющимися волосами ниже плеч, когда я не собираю их в растрепанный хвост. Мой нос усыпан веснушками и у меня мамины глаза, которые я всегда считала своей единственной гордостью. Но Зэндер считает меня умопомрачительной. Он видит что-то, чего я никогда не видела.





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!