Розалинда Говард Гиллеспи, 6 глава




 

Первый телеграфист на балтиморском вокзале присвистнул сквозь крупные передние зубы, привлекая внимание второго телеграфиста.

– Чего там?

– Видишь девицу – не, вон ту, хорошенькую, с этакими черными блямбами на вуальке? Опоздал, она ушла. Такое пропустил!

– И чего она?

– Да ничего. Просто красотулечка – сил нет. Была тут давеча, послала какому‑то там телеграмму, чтобы встретил ее, где скажет. А тут минуту назад пришла с заполненным бланком, стоит и вроде как уже мне протягивает, а тут вдруг возьми да и передумай, раз – и порвала.

– Гм.

Первый телеграфист вышел из‑за стойки, подобрал с пола два обрывка бумаги и небрежно приложил один к другому. Второй телеграфист пристроился читать через его плечо, автоматически пересчитывая слова. Их оказалось всего семь:

 

ПИШУ ПОПРОЩАТЬСЯ НАВСЕГДА ЕХАТЬ ПРЕДЛАГАЮ

В ИТАЛИЮ

ЛОИС.

 

– Порвала, говоришь? – спросил второй телеграфист.

 

 

Четыре затрещины

Перевод Е. Калявиной

 

I

 

Сегодня я не знаю никого, кто испытывал бы хоть отдаленное желание врезать Сэмюэлю Мередиту. Весьма вероятно, причина в том, что вражеский кулак может нанести серьезные увечья мужчине на шестом десятке, но я со своей стороны склонен полагать, что Сэмюэль начисто утратил все свои колотибельные свойства. Несомненно, однако, что в разные периоды его жизни эти колотибельные свойства были присущи его лицу в той же степени, в какой целовабельность зачастую кроется в девичьих губах.

Не сомневаюсь, что у каждого имеется в запасе такой знакомый, а то и друг, который способен возбуждать к себе страстную неприязнь, – кто‑то выражает ее, непроизвольно сжимая кулаки, кто‑то бурчит насчет «начистить чайник», «взгреть» и «засветить в глаз». В сопоставлении с другими чертами Сэмюэля Мередита эта способность была настолько сильна, что повлияла на всю его жизнь.

Что же это было? Определенно, черты лица тут ни при чем, ибо с юных лет Сэмюэль имел весьма приятную наружность: широкое, открытое лицо с честными и доброжелательными серыми глазами. Впрочем, я слышал, как он признался полному залу репортеров, вечно выуживающих истории из серии «как я добился успеха», в том, что ему стыдно рассказать всю правду – правду, которой они все равно не поверят, и, мол, это не одна история, а целых четыре, и что публике будет совсем не интересно читать о человеке, которого затрещинами вели к процветанию и славе.

Все началось еще в Андоверской академии Филипса – Сэмюэлю было тогда четырнадцать лет. Взлелеянный на икорной диете, он гонял коридорных в отелях чуть ли не половины европейских столиц, и ему просто повезло, что у матушки его случилось нервное истощение и она передоверила его образование рукам менее ласковым и менее пристрастным.

В Андовере ему был назначен сосед по комнате – Джилли Худ, тринадцатилетний крепыш, всеобщий школьный любимец. С того самого сентябрьского дня, когда камердинер мистера Мередита поместил одежду Сэмюэля в лучший комод в комнате, спросив на прощание: «Не укласть ли ишшо какие предметы гардеропа, мой господин Сэмюэль?» – Джилли не переставал стенать, что администрация его надула. Он чувствовал себя точь‑в‑точь как раздраженная лягушка, в аквариум которой подсадили золотую рыбку.

– Черт побери, – жаловался он сочувствующим однокашникам, – да он просто чванливый сачок! Спрашивает: «Надеюсь, в этой компании все джентльмены?» Я отвечаю: «Да нет, просто ребята», а он мне, дело, мол, не в возрасте, а я ему: «А при чем тут возраст?» Вот же, навязался на мою голову, тупица!

Три недели Джилли без единого звука сносил замечания юного Сэмюэля о гардеробе и привычках своих близких друзей, терпел французские вкрапления в разговоре, терпел сотни полудевчоночьих замашек, свидетельствующих о том, во что может превратиться мальчик, если нервная мамаша будет держать его подле юбки, а затем в аквариуме разразилась буря.

В комнате собралась небольшая компания, чтобы выслушать Джилли, гневно обличающего недавние грехи отсутствующего Сэмюэля.

– Говорит мне: «Ой, я не могу всю ночь спать с открытыми окнами! Только очень недолго», говорит, – жаловался Джилли.

– Не давай ему садиться тебе на шею.

– На шею? Мне? Уж будьте спокойны, я открываю окна настежь. Но эта дубина не закрывает их утром, когда его очередь.

– Так заставь его, Джилли!

– Я его заставлю, – затряс головой Джилли, яростно соглашаясь. – Будь спок. Пусть не думает, что я ему тут прислуга.

– Ну, поглядим, как ты его уделаешь.

При этих словах в дверях показалась «эта дубина» собственной персоной, одарив присутствующих одной из своих возмутительных улыбочек. Двое сказали: «Здоров, Мер‑дит», остальные холодно зыркнули в его сторону и продолжили беседу с Джилли. Но похоже, Сэмюэля это не удовлетворило.

– Не могли бы вы не сидеть на моей постели? – вежливо попросил он двоих особо приближенных к Джилли, вольготно расположившихся на его, Мередитовой, кровати.

– Чего?

– На моей постели – вы что, по‑английски не понимаете?

Он не замедлил подсыпать соли на свежие раны. Последовал ряд замечаний по поводу санитарного состояния кровати с примерами из жизни животного мира.

– А что не так с твоей постелью? – спросил Джилли с вызовом.

– С ней‑то все в порядке, но…

Его тираду прервал Джилли: он встал, подошел к Сэмюэлю почти вплотную и, набычившись, свирепо уставился на него.

– Да ты со своей идиотской кроватью, – начал он, – да пошел ты…

– Давай, Джилли, – поддакнул кто‑то вполголоса.

– Покажи этому дубине.

Сэмюэль невозмутимо выдержал взгляд.

– Но, – сказал он наконец, – это моя кровать…

Он не договорил, потому что Джилли замахнулся и врезал ему по носу.

– Так его, Джилли!

– Проучи его!

– Пусть только дернется – увидит, что будет!

Они сомкнулись вокруг него, и впервые в жизни Сэмюэлю стало не по себе от того, что его так яростно ненавидят. Он беспомощно вглядывался в раскрасневшиеся враждебные лица, перекошенные от злости. Сэмюэль был на голову выше своего соседа по комнате, и, дай он ему сдачи, его тут же объявили бы задирой и через пять минут ему пришлось бы отбиваться от шестерых. Но если он не ударит в ответ, значит, он трус. С минуту он смотрел в сверкающие глаза Джилли, а потом вдруг, задыхаясь, втянул воздух, прорвал кольцо и вылетел из комнаты.

Следующий месяц включил в себя тридцать самых жалких дней в его жизни. Едва открыв поутру глаза, он тут же попадал на хлесткие языки школьных острословов. Его привычки, его утонченные манеры стали мишенью для язвительных шуточек, и, конечно, ранимость, свойственная подросткам, подлила масла в огонь. Он решил, что теперь навсегда сделался парией и все школьные годы ему придется влачить существование изгоя. На рождественские каникулы он приехал домой в таком душевном упадке, что отец решил показать его психиатру. Возвращаясь в Андовер, Сэмюэль нарочно задержался, чтобы ни с кем не встретиться в автобусе по пути с вокзала в школу.

Разумеется, когда он научился держать язык за зубами, все тут же забыли о его ничтожестве. На следующую осень, осознав, что уважение к другим предполагает сдержанность, он правильно использовал возможность начать с чистого листа, дарованную ему короткой мальчишеской памятью. К переходу в старшие классы он уже был одним из самых уважаемых юношей в классе, и за него горой стоял не кто иной, как его лучший друг и соратник Джилли Худ.

 

II

 

В колледже Сэмюэль был из тех студентов, что в начале девяностых разъезжали в двуконных упряжках, колясках и запряженных четверкой экипажах между Принстоном, Йелем и Нью‑Йорком, дабы выразить свое уважение к важнейшему общественному институту футбольных матчей. Он был ревностным адептом хорошего тона, впечатлительные первокурсники подражали его безупречной манере носить перчатки, повязывать галстук и придерживать повод. Вне своего круга он считался отъявленным снобом, но, поскольку его круг был его кругом, такие мелочи Сэмюэля не волновали. По осени он играл в футбол, зимой пил виски с содовой, а весной предавался гребле. Сэмюэль презирал всякого спортсмена, который не был джентльменом, и всякого джентльмена, который не занимался спортом.

Он жил в Нью‑Йорке и на выходные частенько привозил погостить нескольких друзей. В те времена все ездили на конках, и в случае тесноты каждый юноша из компании Сэмюэля считал своим долгом встать и с легким поклоном уступить место стоящей рядом даме. Однажды вечером с двумя приятелями, такими же третьекурсниками, погрузились в конку. Было всего три свободных сиденья. Сэмюэль сел, мельком глянув на расположившегося рядом работягу с осоловелыми глазами, от которого возмутительно несло чесноком. Работяга слегка оперся на Сэмюэля, устало развалившись на сиденье, – он занял чуть больше места, чем полагалось.

Конка проехала несколько кварталов и остановилась, чтобы подобрать четырех юных девиц, и, разумеется, трое настоящих мужчин тут же вскочили и надлежащим образом предложили свои места дамам. Увы, работяга не был посвящен в кодекс безупречных галстуков и не догадался последовать их примеру, и одна юная леди оказалась в неловком положении. Четырнадцать глаз с упреком посмотрели на варвара, уголки семи ртов укоризненно дрогнули, но объект презрения уставился перед собой пустым взглядом в полном неведении относительно своего недостойного поведения. Сэмюэль негодовал больше всех. Его оскорбляло, если мужчина позволял себе нечто подобное. Промолчать он не мог.

– Здесь стоит дама, – серьезно произнес он.

Этого должно было хватить, но объект презрения только безучастно приподнял веки. Стоящая девушка хихикнула и переглянулась со своими подругами. Но Сэмюэль возвысил голос.

– Здесь дама стоит, – повторил он с некоторым нажимом.

И работяга, кажется, понял.

– Я заплатил за проезд, – сказал он спокойно.

Сэмюэль побагровел и стиснул кулаки, но кондуктор уже смотрел в их сторону, и, остановленный предостерегающими кивками приятелей, остаток пути Сэмюэль ехал мрачнее тучи. Они доехали до своей остановки и сошли. Но рабочий тоже вышел вслед за ними, в руке его покачивалось ведерко. Не в силах более сопротивляться своим аристократическим замашкам, Сэмюэль решил не упускать случая и привел в действие крупнокалиберную насмешку в духе бульварного чтива, то есть громко усомнился в праве низших животных ездить в одном вагоне с людьми.

В ту же секунду рабочий с размаху запустил в него ведерком. Точное попадание в челюсть застало Сэмюэля врасплох, и он во весь рост растянулся на булыжном дне сточной канавы.

– Я те позубоскалю! – крикнул его противник. – Да я весь день пахал, устал как собака!

Но тут внезапный гнев в его глазах погас, и на лицо снова наползла усталая маска. Он отвернулся и подобрал с земли ведерко. Сэмюэлевы приятели рванулись в его сторону.

– Погодите! – Сэмюэль медленно встал и замахал рукой.

Где‑то, когда‑то с ним уже было такое. И тут его осенило – Джилли Худ. Пока он молча отряхивался, перед глазами стояла сцена в Андовере, и он знал, интуиция подсказала, что он снова не прав. Этот человек устал, он работает ради своей семьи – в этом его правота и сила. И место в вагоне было ему гораздо нужнее, чем какой‑то девчонке.

– Все в порядке, – сказал Сэмюэль угрюмо. – Не трогайте его. Это я круглый дурак.

Конечно, не один час и даже не одна неделя прошла, прежде чем Сэмюэль пересмотрел свои убеждения насчет исключительной важности хорошего тона. Для начала он просто понял, что его неправота лишила его силы, точно так же как в свое время он был бессилен против Джилли. Но в конечном счете происшествие с рабочим полностью изменило поведение Сэмюэля. Собственно, аристократическая заносчивость – это всего лишь издержки хорошего воспитания, посему собственный кодекс Сэмюэля никуда не делся, но его желание заставить и других соблюдать этот кодекс навсегда осталось на дне некой сточной канавы. И как‑то так случилось, что с того года больше ни у кого на курсе не повернулся язык назвать его снобом.

 

III

 

Несколько лет спустя университет решил, что Сэмюэль уже достаточно долго озарял его сияющей славой своих галстуков, посему, зачитав ему текст на латыни и содрав с него десять долларов за бумагу, подтверждающую его окончательную и бесповоротную образованность, Сэмюэлева альма‑матер выпихнула его в мирскую сутолоку. При себе он имел большое самомнение, малое число друзей и приличный набор безобидных вредных привычек.

В ту пору из‑за снижения цен на сахарном рынке его семейству пришлось затянуть пояса, и оно как раз, так сказать, засучивало рукава, когда Сэмюэль начал работать. Душа его была, что называется, утонченнейшая tabula rasa, [22]какую порой оставляет после себя университетское образование, но Сэмюэль обладал энергией и обаянием и умело использовал в работе банковского курьера прошлые навыки увертливого хавбека, протискиваясь сквозь толпу на Уолл‑стрит.

Его любимым развлечением были женщины. Всего около полудюжины: две или три дебютантки, актриса (бездарная), соломенная вдовушка и одна сентиментальная замужняя брюнеточка, которая жила в маленьком доме в Джерси‑Сити.

Они повстречались на пароме. Сэмюэль ехал из Нью‑Йорка по делам (он к тому времени проработал уже несколько лет) и подал ей сверток, который она уронила в давке.

– И часто вы ездите? – спросил он между прочим.

– Только за покупками, – смущенно ответила она. У нее были огромные карие глаза и маленькие губы с трогательно опущенными уголками. – Я замужем только три месяца, и нам кажется, что жить в Джерси дешевле.

– И не жалко ему, вашему мужу, отпускать вас совсем одну?

Она засмеялась – смех у нее был такой приветливый и юный.

– О боже, конечно же нет. Мы собирались встретиться и вместе поужинать, но я, кажется, перепутала место встречи. Он будет ужасно волноваться.

– Ну, – сказал неодобрительно Сэмюэль, – непременно будет. Если позволите, я провожу вас домой.

Она с благодарностью приняла предложение, и они вместе сели на трамвай. Идя по тропинке к ее домику, они увидели в окнах свет – муж возвратился раньше ее.

– Он страшно ревнив, – с виноватым смешком предупредила она.

– Понятно, – ответил Сэмюэль. – Пожалуй, будет лучше мне здесь откланяться.

Она поблагодарила его, и, махнув на прощание рукой, он ушел.

На том бы все и кончилось, не встреться они однажды утром на Пятой авеню неделю спустя. Она вздрогнула и покраснела и явно была ему рада, так что они поболтали, будто старые друзья. Она собиралась к портнихе, потом пообедать в одиночестве в «Кафе Тейна», после обеда отправиться за покупками и в пять встретиться с мужем у переправы. Сэмюэль сказал ей, что ее мужу очень повезло. Она снова вспыхнула и умчалась.

Возвращаясь к себе в офис, Сэмюэль всю дорогу насвистывал, но к двенадцати часам ему повсюду стали мерещиться эти трогательные губки и эти карие глаза. Он взволнованно поглядел на часы, представил себе свой ланч в гриле на первом этаже, всегдашние тяжеловесные мужские разговоры, и воображение тут же нарисовало ему другую, куда более приятную картинку: столик у «Тейна», ее карие глаза и губы так близко… Не дождавшись половины первого, он сорвал с вешалки шляпу и побежал к трамвайной остановке.

Его появление очень ее удивило.

– Это вы? Привет! – сказала она, и Сэмюэль отметил ее радостный испуг.

– Я подумал, почему бы нам не пообедать вместе. Мне так надоело однообразие мужской компании.

Она колебалась:

– Ну, наверное, в этом нет ничего предосудительного. Что тут такого?

Ей пришло в голову, что муж должен бы с ней пообедать, но у него пополудни вечная спешка. Она рассказала Сэмюэлю все о своем муже: он чуть ниже его ростом, но гораздо, гораздо красивее. Он бухгалтер и пока зарабатывает не слишком много, но они очень счастливы и обязательно разбогатеют годика через три‑четыре.

Сэмюэлева соломенная вдовушка уже которую неделю пребывала не в духе, а эта встреча, напротив, была подчеркнуто приятной для него, его собеседница была так свежа, так непосредственна и не лишена склонности к приключениям. Ее звали Марджори.

Они договорились увидеться еще, и в итоге дважды или трижды в неделю в течение месяца они обедали вместе. Когда она точно знала, что ее муж задержится на работе допоздна, Сэмюэль провожал ее до низкого крылечка, она входила и зажигала газовый фонарь, пользуясь тем, что снаружи ее охранял мужественный страж. Этот ритуал раздражал его. В окне загорался приветливый свет, и это был знак congé, [23]хотя он никогда не напрашивался войти, а Марджори никогда его не приглашала.

К тому времени, когда Сэмюэль и Марджори дошли до стадии нежных касаний рук – просто в знак доброй дружбы, у Марджори и ее мужа произошла одна из тех сверхчувствительных и сверхнапряженных ссор, которые частенько случаются у супругов, слишком пекущихся друг о друге. Все началось то ли из‑за остывшей бараньей отбивной, то ли из‑за протекающей газовой горелки, и вот однажды Сэмюэль пришел к «Тейну» и увидел темные круги у нее под глазами и обиженно надутые губы.

К тому времени Сэмюэль уже думал, что влюблен в Марджори, и потому подыгрывал ссоре изо всех сил. На правах лучшего друга он гладил ее по руке и близко‑близко наклонялся к каштановым кудряшкам, выслушивая ее жалобный шепот о том, что муж сказал ей утром. И он был уже чуть больше, чем просто лучшим другом, когда сидел с ней в экипаже, провожая ее на пароме на другой берег.

– Марджори, – произнес он с нежностью, стоя, как обычно, на крыльце, – в любой день и час, если только я вам понадоблюсь, позовите – и я приду, я всегда буду ждать, всегда.

Она серьезно кивнула и протянула ему обе руки.

– Да, я знаю, – сказала она, – вы мой самый лучший друг, самый лучший.

Потом она убежала в дом, а он смотрел ей вслед, пока не зажегся газовый рожок.

Всю следующую неделю Сэмюэль провел в нервной суматохе. Словно натянутая струна – извечное благоразумие предостерегало его: если заглянуть в самую глубину, то окажется, что у них с Марджори мало общего, но обычно в подобных случаях водица столь мутна, что редко увидишь дно. Его грезы и его вожделение твердили ему, что он любит Марджори, что он хочет и должен обладать ею.

Ссора разрасталась. Муж Марджори задерживался в Нью‑Йорке до глубокой ночи и несколько раз являлся домой возбужденным сверх всякой меры, и она чувствовала себя совсем несчастной. Они были чересчур горды, чтобы выяснить отношения, ибо супруг Марджори все‑таки был человек приличный, и вот они плыли по течению от одного недоразумения к другому. Марджори все чаще искала поддержки у Сэмюэля, ведь женщине куда приятнее иметь в наперсниках симпатизирующего ей мужчину, чем рыдать на плече подруги. Но Марджори не осознавала, как сильно она на него полагается, какое огромное место он занял в ее маленьком упорядоченном мирке.

Однажды вечером, вместо того чтобы отправиться восвояси, как только она включила горелку, он вошел вместе с ней, и они присели на софу в прихожей. Он был очень счастлив. Он завидовал их дому и считал, что мужчина, который пренебрегает таким счастьем ради упрямой гордыни, – круглый дурак, не заслуживающий такой жены. Но когда он в первый раз поцеловал Марджори, она тихо заплакала и велела ему уходить. Домой он парил на крыльях безрассудного восторга, твердо решив раздуть эту романтическую искру, – не важно, как высоко вспыхнет пламя и кто в нем сгорит. Тогда ему казалось, что эти мысли о ней бескорыстны, однако позднее он понял, что она была не более чем белое полотно экрана, на котором мелькал единственный кадр – сам Сэмюэль, слепой, вожделеющий.

На следующий день они опять обедали вместе в «Кафе Тейна», и, отбросив притворство, Сэмюэль откровенно объяснился ей в любви. Никакого плана, никаких определенных намерений у него не было, он только хотел снова целовать ее губы, обнимать ее и чувствовать, какая она маленькая, беззащитная и желанная… Он отвез ее домой, и на этот раз они целовались так, что сердце бешено зашлось у обоих, – слова и фразы уже готовы были сорваться с его губ.

Но тут внезапно на крыльце послышались шаги и кто‑то нажал ручку входной двери. Марджори побледнела как мел.

– Подождите! – испуганно прошептала она Сэмюэлю, но, разозленный тем, что его прервали, Сэмюэль ринулся к двери и рывком распахнул ее.

Каждый из нас видел такие сцены в театре. Люди повидали их столько, что когда это случается с ними в жизни, они ведут себя словно актеры. Сэмюэль играл свою роль, и слова сразу нашлись: он провозгласил, что каждый имеет право распоряжаться своей жизнью, и грозно воззрился на мужа Марджори, словно тот пытался подвергнуть сказанное сомнению. Муж Марджори высказался о нерушимости семейного очага, забыв о том, что с недавних пор очаг не казался ему таким уж святым. Сэмюэль ответствовал, развивая тезис о «праве на счастье», муж Марджори упомянул огнестрельное оружие и суд по бракоразводным делам. А потом он внезапно смолк и окинул внимательным взглядом обоих: Марджори, в слезах скорчившуюся на софе, Сэмюэля в нарочито героической позе, держащего пламенную речь перед мебелью.

– Иди наверх, Марджори, – сказал он изменившимся голосом.

– Оставайся на месте! – немедленно возразил Сэмюэль.

Марджори встала, покачнулась и снова упала на софу, потом опять встала и неуверенно направилась к лестнице.

– Выйдем, – сказал Сэмюэлю ее муж, – на два слова.

Сэмюэль взглянул на Марджори, пытаясь прочесть в ее глазах некое послание, стиснул зубы и вышел.

Яркая луна осветила лицо мужа Марджори, когда тот сходил с крыльца, и Сэмюэль видел, что он страдает, но не испытывал к нему жалости.

Их разделяло всего несколько шагов, они стояли и смотрели друг на друга. Муж Марджори нервно откашлялся, словно у него першило в горле.

– Она моя жена, – сказал он спокойно, и внезапно злость накатила и хлынула наружу. – Черт тебя побери! – крикнул он и со всей силы ударил Сэмюэля по лицу.

Сэмюэль рухнул наземь, и в тот же миг пришло озарение: его уже дважды вот так били. И все изменилось, как будто он внезапно очнулся от долгого сна. Машинально он вскочил на ноги и принял боевую стойку. Противник ждал в ярде от него, оборонительно выставив вперед кулаки, но Сэмюэль знал, что, несмотря на превосходство в росте и весе, он не ударит мужа Марджори. Как по волшебству все переменилось: еще минуту назад Сэмюэль казался себе героической личностью, теперь же он был жалким неудачником, а силуэт истинного героя выделялся на фоне светящихся окон дома. Героем был муж Марджори, боровшийся за свою семью. Возникла пауза, а потом Сэмюэль быстро развернулся и пошел по тропинке от дома в последний раз.

 

IV

 

Ясно дело, после третьего поражения Сэмюэль провел несколько недель в добросовестном самокопании. Удар, который он получил в Андовере, угодил в его неприглядность: рабочий в колледже ошеломил остатки его снобизма, а муж Марджори сотряс его жадное самолюбие. Он стал избегать женщин, пока годом позднее не встретил свою будущую жену. Единственный тип женщин, которые стоят затраченного на них времени, – это женщины, подобные Марджори, только такую следовало бы защищать, как защищал Марджори ее муж.

Сэмюэль не мог представить, что его соломенная вдовушка, миссис де Ферриак, могла бы стать причиной для какой‑либо праведной стычки.

В тридцать с небольшим он уже прочно стоял на ногах. Он сотрудничал со стариной Питером Кархартом, который в те дни считался чуть ли не национальным героем. Телом Кархарт напоминал неотесанный прототип статуи Геракла, и репутация его была столь же внушительной – махина, возведенная ради чистого удовольствия, без пошлых вымогательств или темных скандалов. Кархарт был лучшим другом отца Сэмюэля, но к сыну он присматривался лет шесть, прежде чем взял того в свою контору.

Одному богу известно, сколько всего находилось в его управлении тогда: шахты, железные дороги, банки, да целые города! Сэмюэль был очень близок к нему, знал, что ему нравится, а что нет, его пристрастия, его слабости, его сильные стороны.

Однажды Кархарт послал за Сэмюэлем и, затворив дверь, предложил ему стул и сигару.

– Все в порядке, Сэмюэль? – спросил он.

– Да, а что?

– Мне показалось, что ты малость закис.

– Закис? – Сэмюэль был озадачен.

– Ты ведь уже лет десять безвылазно сидишь в конторе, да?

– Но я ездил в отпуск в Адирон…

Кархарт отмахнулся:

– Я имею в виду не личное время. А что, если самому увидеть кукол, которых мы дергаем за ниточки?

– Да, – согласился Сэмюэль, – этого я не видел.

– Ну вот, – резко сказал Кархарт, – я хочу дать тебе задание, и займет это примерно месяц.

Сэмюэль не спорил. Идея ему даже понравилась, и он решил, что, как бы то ни было, он не подведет Кархарта. Беспрекословное подчинение было главным требованием хозяина, и люди сразу и безоговорочно исполняли его приказы, как бессловесные пешки.

– Поезжай в Сан‑Антонио к Хэмилу, – продолжал Кархарт. – У него наклевывается одно дельце, и ему нужен человек, чтобы провернуть его.

Хэмил представлял интересы Кархарта на юго‑западе и был человеком, который худо‑бедно вырос в тени хозяина и с которым Сэмюэль был заочно знаком по деловой переписке.

– Когда ехать?

– Лучше завтра, – ответил Кархарт, бросив взгляд на календарь, – завтра первое мая. К первому июня пришлешь отчет.

Утром Сэмюэль отбыл в Чикаго, а два дня спустя уже сидел лицом к лицу с Хэмилом в офисе «Торгового треста» в Сан‑Антонио. Для ознакомления с делом потребовалось совсем немного времени. Это была сделка, касающаяся нефти, и сводилась она к скупке семнадцати обширных ранчо, примыкающих друг к другу. Сделку необходимо было совершить в недельный срок, а по сути это было чистейшее выдавливание. В движение были приведены силы, поставившие семнадцать землевладельцев меж двух огней, а в задачу Сэмюэля входило «уладить» проблемы в деревушке вблизи Пуэбло. Человек на своем месте, тактичный и умелый, мог бы уладить их без особых разногласий, ибо всего‑то следовало держать руль и не вертеть его.

Хэмил, с хитростью, столь ценимой его шефом, сумел все так устроить, что прибыль оказалась гораздо большей, чем если бы покупка совершилась на фондовой бирже. Сэмюэль пожал руку Хэмилу, пообещал вернуться через пару недель и отбыл в Сан‑Фелипе, штат Нью‑Мексико.

Естественно, он сразу сообразил, что Кархарт его испытывает. Отчет Хэмила о проделанной Сэмюэлем работе мог бы сослужить последнему добрую службу, но он бы и так добросовестно отнесся к поручению. Десять лет в Нью‑Йорке не сделали его сентиментальным, и он привык доводить до конца все, что начинал, и даже шел чуть дальше.

Поначалу все ладилось. Особенного энтузиазма не было, но каждый из заинтересованных семнадцати владельцев ранчо знал, зачем там Сэмюэль, они знали, кто стоит за ним, и знали, что шансов у них столько же, сколько у мух на окне. Одни смирились, другие сражались изо всех сил, но сдались после того, как их адвокаты не нашли ни малейшей зацепки. Нефть была только на пяти участках, на остальных лишь предполагалась, но в любом случае эти двенадцать участков были необходимы Хэмилу для реализации его планов.

Сэмюэль довольно быстро вычислил главаря сопротивления – поселенца из ранних по имени Макинтайр, мужчину лет пятидесяти, седовласого, гладко выбритого, с бронзовым загаром сорока знойных лет, проведенных под солнцем Нью‑Мексико, с ясным и спокойным лицом, какие бывают у уроженцев Техаса и Нью‑Мексико.

На сто ранчо нефть еще не нашли, но участок его окружали нефтеносные земли, и если кто держался за свое, то это был Макинтайр. Остальные надеялись на него, полагая, что он единственный, кто способен отвратить бедствие. Он изучил все возможные законные пути, но проиграл и знал это. Макинтайр усердно избегал встреч с Сэмюэлем, но Сэмюэль был уверен, что, когда настанет день подписания, тот непременно появится.

И день настал – в обжигающем мае. Волной жары накрыло иссушенный край, куда ни глянь, и, когда Сэмюэль сидел, потея в своей импровизированной конторе – пара стульев, скамейка, деревянный стол, – он радовался, что все почти закончилось. Он хотел вернуться на восток как можно скорее и провести время на побережье с женой и детьми.

Встреча была назначена на четыре часа, и он слегка удивился, когда в половине четвертого дверь отворилась и появился Макинтайр. Сэмюэль не мог не уважать этого человека и даже немного жалел его, Макинтайр, казалось, был частью этих прерий, и Сэмюэль на миг позавидовал ему, как люди, живущие в городах, завидуют деревенским жителям.

– Здрасте, – сказал Макинтайр, стоя в дверях, широко расставив ноги и уперев руки в боки.

– Приветствую, мистер Макинтайр.

Сэмюэль встал, но уклонился от формальностей рукопожатия. Он полагал, что владелец ранчо ненавидит его всеми фибрами души, и нисколько его за это не винил. Макинтайр вошел и медленно опустился на стул.

– Ваша взяла, – неожиданно сказал он.

Вряд ли стоило отвечать ему.

– Как только я узнал, что за всем этим стоит Кархарт, – продолжал он, – я сдался.

– Мистер Кархарт… – начал было Сэмюэль, но Макинтайр махнул рукой:



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2022-07-08 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: