Гвардейская Кирасирская дивизия 7 глава




До каждой из трех застав расстояние было разве не многим менее похода в Галерный порт. И наружных постов там было немного, у фронта и у шлагбаума, где кроме часового находился еще один солдат, но без ружья. Он подскакивал ко всякому проезжающему и возглашал: „Стой, позвольте спросить, откуда и куда изволите ехать?“ На это проезжий или отдавал свой письменный вид, или сам шел в караульный дом расписываться. Затем солдат возвращался с проезжающим и командовал часовому „Бом двысь“, и экипаж проезжал. Если же проезжий появлялся на городском извозчике или на вопрос сторожевого отвечал, что „едет с дачи“, тот пропускался беспрепятственно. Списки проезжающих за подписью караульного офицера, по окончании караула, отсылались в ордонанс‑гауз, причем вменялось в непременную обязанность каждому караульному офицеру тотчас же после смены являться в тот же ордонанс‑гауз для проверки списков. Легко себе представить, что усталому офицеру, пришедшему домой в шестом часу пополудни, такая обязанность была просто невыносима. К счастью, в ордонанс‑гаузе проживал наш общий благодетель, писарь Лысов. Вместе с рапортом посылался Лысову в особом пакетике традиционный „полтинничек“, после чего казак привозил от Лысова ответ такого содержания: „Имею счастие известить дражайшую особу вашего благородия, что рапорта получены, и вы завтрашний день беспокоиться не извольте“.

На подлинном всегда было подписано „вашего благородия наивсепокорнейший слуга писарь Лысов“.

Кто не присылал „полтинничка“, тот ездил и после смены, и на другой, и на третий день, да еще наживал страшных хлопот, потому что в рапортах о проезжающих заключался обильнейший материал для всяких придирок. На стенах караульного дома каждой заставы висели три или четыре списка в рамках под стеклом. То были длиннейшие списки опальных, которым в разное время был запрещен въезд в столицу. Но ведь каждому изгнаннику стоило только остановиться на версту от заставы, сесть на городского извозчика и объявить, что „едет с дачи“, и его бы пропустили без дальнейших расспросов. Поэтому неудивительно, что офицер после утомительной военной прогулки до заставы, небрежно просматривал списки опальных, и махал на них рукою, обеспеченный выдачей „полтинничка“ и тем, что на заставе, особенно зимою, шляпы с белым или черным султаном и витою кокардою появлялись редко, офицер – говорю по опыту – поддавался усыпительному влиянию местной обстановки и отправлялся на покой.

В караулах, окрещенных нами термином „горячек“, спать было некогда, но и заняться чем бы то ни было, тоже некогда. Если кто брал в руки, например, книгу, то легко могло случиться выскочить на платформу столько же раз, сколько строчек в читаемой странице.

Когда наступали благодетельные сумерки, отправишься, бывало, в свою комнату. В большей части караулов офицер имел одну комнату, и редко где бывало их две. На Сенной площади, в обоих Адмиралтействах, в арсенале, словом, при очень многих караулах, содержались арестованные и чаще всего в одной комнате с караульным офицером. Итак, войдешь в свой угол, потрешь окоченевшие руки, с обычным шипением и подскакиванием иззябшего человека, сядешь за трактирный обед и это первый благодетельный момент караульного быта. Счастьем можно было назвать, если удавалось заснуть часок после обеда, потому что арестованные пользуются случаем и пристают с разными просьбами, или же старший унтер‑офицер является с вопросами или с докладами. С горя возьмешь какой‑нибудь роман (о серьезном чтении не могло быть и речи), но и легкое чтение имело результатом клевание носом в книгу. В 9 часов вечера – зоря – опять надобно на улицу и ждать, пока барабанщик, обязанный почему‑то ходить кругом караула с зоревою музыкою, не кончит своей прогулки. Тогда вызывали караул, читали молитву, и после нового расчета караула наступал второй благодетельный момент. После зори, по уставу, люди надевали шинели, а офицеры – сюртуки, что при тогдашних узких мундирах было сущим наслаждением. Тут распивался чай и наступало сравнительно спокойное время ночи, хотя и оно не проходило без визитов плац‑адъютанта, плац‑майора, второго коменданта и проч. На другой день, после зори, то есть чуть свет, приходилось опять одеваться в мундир и выходить на улицу, жадно ожидая смены, причем каждая минута казалась часом. В бойких караулах, то есть в „горячках“, ночью никто не раздевался – это было бы слишком рискованным делом – а только ослабляли шарф, надевали мягкие сапоги и приносили с собою подушку, так как без нея, на черством караульном кресле можно было повредить себе физиономию, и я это говорю не ради красного словца, а потому что я сам не раз наживал себе таким образом волдыри. Любимейшими офицерскими караулами были дворцы: Зимний, Константиновский (Мраморный дворец) и Михайловский (Великой княгини Елены Павловны). В Зимнем дворце, на старшем карауле, находились три офицера, а в течение дня набиралась целая компания. Кроме того, во всех дворцах офицерам подавался придворный обед, ужин, чай и кофе; солдаты тоже продовольствовались роскошным образом на счет двора…

Генерал, обер‑офицер и рядовой Л.‑гв. Конного полка. Рис. из альбома полка. 1848 г.

 

Дворцовые караулы мы любили и потому, что все они помещались во дворцах, за решетками, и выбегать приходилось редко, а в главном карауле Зимнего дворца – почти никогда.

После трех дворцовых караулов самые сносные были все‑таки так называемые „спячки“, потому что хотя до них и было четыре часа ходьбы, но зато такой караул можно назвать блаженством в сравнении с „горячками“. Арестованные были там неслыханной редкостью, так же как и вызов под ружье. Пообедать и заснуть до зори можно было беспрепятственно. На зорю – хочешь выходи, хочешь нет, никто не увидит. Ночью можно было смело расстегнуть и даже снять сюртук, а в таком благодатном карауле, как Комиссариатское депо, где и ворота на ночь запирались, офицер располагался просто как дома. Утром можно было не вставать до света, одеться и напиться чаю, не торопясь».[102]

Надгробие К.И. Рейсига. Скульптор А.И. Штрейхенберг. 1840 г.

 

Еще в первой главе «Евгения Онегина» Пушкин, передавая картину петербургской ночи конца 1810‑х годов на Неве у Зимнего дворца, говорит:

 

Все было тихо; лишь ночные

Перекликались часовые,

Да дрожек отдаленный стук

С Мильонной раздавался вдруг.[103]

 

Эта традиция перекликания в ответственных караулах передавалась из поколения в поколения русских солдат на пользу им и офицерам. Сохранялась она и при Николае I. Преображенец Самсонов, вспоминая 1830‑е годы, описывает ее подробно: «При караулах во дворце, куда я часто назначался, бдительности наша, конечно, усиливалась еще более, и мы так приспособились, что никогда не проглядывали нашего августейшего шефа государя императора. Но для такого успеха мы прибегали к некоторой уловке. В те времена часовые в доказательство своего бодрствования, время от времени должны были кричать „слуша‑а‑ай!“. Пользуясь этим, мы приказывали часовому, стоявшему на углу дворцовой ограды, как только государь, возвращаясь домой, проедет мимо него, кричать изо всей мочи „слуша‑а‑ай!“ и таким образом своевременно извещать нас о появлении его величества».[104]

Сохранилось надгробие капитана Л.‑гв. Семеновского полка Карла Иоганна Христиана Рейсига, который в 1837 году заснул в карауле в Зимнем дворце. Николай I застал его спящим на посту. Согласно легенде, проснувшийся офицер при виде разгневанного императора умер от разрыва сердца. Но все‑таки гораздо вероятнее, что после караула он застрелился, не выдержав позора. Рейсиг был похоронен на лютеранском Волковом кладбище. В 1840 году над его могилой появилось надгробие работы скульптора А.И. Штрейхенберга. Скульптура изображает спящего гвардейского офицера, который накрылся шинелью и поставил под голову кивер. В советское время это надгробие, как несомненная художественная ценность, было перенесено в Александро‑Невскую лавру.

Офицер Л.‑гв. Егерского полка Г.В. Карцев приводит пример, когда простая случайность сделала ему в глазах Михаила Павловича репутацию ревностного службиста: «Однажды весной я стоял в карауле на Сенатской гауптвахте. Утро было прелестное, не спалось, и я вышел погулять на платформу. Погуляв и ничего не подозревая, я пошел пить чай, в свое время сменился и благополучно отвел караул. На другой день полковой командир благодарил меня за мою исправность: великий князь гулял около Исаакиевского собора, видел меня исправным и велел сказать „Спасибо"».[105]

 

Глава 10

«Парады и юбилейные торжества»

 

Зрелищный парад для поддержания мира важнее, чем заваленное вражескими трупами поле битвы.

А.В. Тюрин. Правда о Николае I

 

Военные парады при Николае I занимали важное место и в жизни гвардии, и в жизни всего Петербурга, привлекая внимание народа своей воинственной красотой. Особенно зрелищно выглядели парады, в которых участвовал весь Гвардейский корпус. Отборные, прославленные героические полки, отмеченные наградами за подвиги во славу России, осененные священными знаменами и штандартами, состоявшие из рослых, сильных, смелых, красивых людей в ярких мундирах, демонстрировали идеальный порядок и совершенство построений, и вместе с тем – преданность вере, царю и Отечеству, готовность отстоять русскую землю от любого врага, внешнего и внутреннего. Огромные черные прямоугольники пехотных батальонов, блестящие кирасы, белые лосины и черные ботфорты кирасир, яркие формы конногренадер, драгун, гусар, улан, казаков, грозный вид артиллерийских орудий, могучее русское «ура», музыка военных оркестров, присутствие государя со свитой и августейшим семейством никого не оставляли равнодушным.

Тремя главными ежегодными парадами были Рождественский на Дворцовой площади, майский на Марсовом поле и летний в лагере под Красным Селом, чаще всего по окончании маневров. Все они собирали огромную массу зрителей. Кроме того, в каждом полку устраивался свой парад в день полкового праздника. В залах Зимнего дворца проходили парады знаменных взводов всех гвардейских полков, 6 января – по случаю окропления знамен и штандартов святой водой, и 25 декабря – в память изгнания неприятеля из России в 1812 году. В декабре от каждого полка участвовал взвод, составленный из кавалеров, имевших медали на 1812 год, а затем, по мере их убыли, из участников более поздних войн. Кроме этих ежегодных, были парады по особым случаям.

Например, 14 июля 1826 года на Исаакиевской площади был отслужен благодарственный молебен по случаю избавления России от готовящегося бедствия от заговора декабристов. После молебна гвардия прошла парадным маршем. Часть гвардии – по одному батальону от полка – в это время находилась вместе с государем в Москве, куда выступила еще в марте случаю коронационных торжеств, и вернулась только в ноябре.

Император Николай I в дни коронации. Худ. Д. Доу. 1826 г.

 

Едва вступив на престол, Николай I тут же приказал срочно открыть Военную галерею. Художник Джордж Доу, приглашенный в Петербург покойным Александром, ускорил работу над портретами генералов – героев войны 1812 года. Место для галереи во дворце, которое при Александре даже не было определено, при Николае сразу же нашлось. По проекту Карла Росси было перестроено несколько кабинетов около Большого тронного зала и Большой дворцовой церкви, и это символически сблизило самодержавие и православие. Николай Павлович, не успевший по молодости лет принять участие в сражениях против Наполеона и не претендовавший ни на какую роль в победе, считал галерею делом государственной важности. Она должна была стать не только памятью о славных подвигах русских войск, освободивших Россию и Европу от наполеоновского нашествия, но и символом могущества императорской власти и верности русского народа своему государю.

Рядовой и барабанщик Л.‑гв. Гренадерского полка в 1828–1833 гг.

 

Галерея была открыта 25 декабря 1826 года, в 14‑ю годовщину изгнания французов из России. Впервые этот день стал праздником. А ровно через год, в 15‑ю годовщину, состоялось торжественное освящение галереи в присутствии членов царской семьи, офицеров и солдат гвардии, имевших медали 1812 года и медали за взятие Парижа. Повеление о выдаче героям давно заслуженной парижской медали было отдано Николаем I еще 19 марта. (При Александре эта медаль, изготовленная еще в Париже, не выдавалась, чтобы не обидеть французов). В углах у главного входа в галерею по указанию государя были поставлены старые боевые знамена под надписями мест сражений, в которых они участвовали. Все нижние чины были допущены в галерею и прошли перед изображениями генералов, водивших их в битвы.

Своеобразным живым памятником стала учрежденная Николаем I в 1827 году Рота дворцовых гренадер, состоявшая из выслуживших полный срок гвардейских солдат, ветеранов наполеоновских войн. Советские историки со слов декабристов пытались извратить причину ее создания, писали, что Николай I с ужасом узнавал в арестованных заговорщиках тех офицеров, кто незадолго до восстания нес караулы в его дворце и вполне мог бы его убить. Это его так напугало, что создал для своей личной охраны роту из самых надежных, проверенных солдат. Якобы именно поэтому все офицеры роты были выходцами из нижних чинов.

Гербовый зал Зимнего дворца. Худ. А.И. Ладюрнер. 1834 г.

 

На самом деле дворец и государя по‑прежнему охраняли караулы от разных гвардейских полков, состоявшие из сильных, здоровых солдат молодых и средних лет, во главе с офицерами‑дворянами. А дворцовые гренадеры, почтенные старики с наградами и массой нашивок за безупречную службу, несли только почетный караул, осуществляли присмотр и полицейский надзор за дворцом. Даже подчинены они были не военному, а Придворному министерству. Их обмундирование было богато украшено золотыми галунами, головы ветеранов венчали высокие медвежьи шапки наподобие шапок наполеоновской гвардии. Присвоение деталей униформы поверженного противника было старинной военной традицией, хорошо известной Николаю I. Эти головные уборы должны были напоминать о том, какого грозного и сильного врага одолела Россия в войне. Кроме службы во дворце гренадеры стали украшением каждого большого парада в Петербурге, выстраиваясь вокруг царского места и вдоль дороги к нему. По мере естественной убыли ветеранов 1812 года рота пополнялась отставными солдатами, прошедшими более поздние войны.

Флейтщик Л.‑гв. Семеновского и обер‑офицер Л.‑гв. Измайловского полков в 1833–1834 гг.

 

Гвардейские батальоны и дивизионы отряжались для торжественного построения и прохождения церемониальным маршем при закладке и при открытии монументов воинской славы, сопровождения взятых трофеев и ключей от завоеванных крепостей, для встречи послов и иностранных августейших особ, празднования зачислений в полки, совершеннолетий и бракосочетаний членов императорской фамилии. Особое место занимали торжества по случаю юбилея того или иного полка. История Л.‑гв. Конного полка дает описание юбилейного парада 29 сентября 1830 года по случаю 100‑летия двух полков – Конного и Измайловского: «Парад этот происходил на Дворцовой площади, под личным командованием его императорского величества государя императора. Конная гвардия в конном строю стояла развернутым фронтом со стороны Салтыковского подъезда, спиною к набережной и фронтом к Адмиралтейству. Пройдя церемониальным маршем мимо его величества государя императора, оба полка разместились в густой колонне на большом дворе внутри дворца, где происходило молебствие. По возвращении полка в казармы, нижние чины, переодевшись в колеты, рейтузы и фуражки, пошли в берейторскую школу, где для полка приготовлен был обеденный стол. К вечеру того же дня передний фасад казарменного строения был иллюминирован. В воспоминание празднования юбилея Конной гвардии государь император повелеть соизволил назначить в полку, сверх штатного положения, еще один вахмистрский оклад, и поместить на него одного человека, из числа самых отличнейших рядовых (назначен был 6 эскадрона рядовой Шпаченко). Сверх сей награды, все начальники получили высочайшее благоволение, полковник Цынский назначен флигель‑адъютантом, а прочим нижним чинам всемилостивейше пожаловано по 2 рубля, по 2 фунта говядины и по 2 чарки вина».[106]

В этих сдержанных словах полкового историографа ротмистра И.В. Анненкова, содержатся факты, совершенно естественные и обычные для своего времени и поучительные для далеких потомков. Император лично командует парадом, что для всех чинов, от полковых командиров до рядовых, было огромной честью. После парада нижние чины, оставив в казармах оружие, амуницию и тяжелые каски, идут в «полуформе» на приготовленный для них праздничный обед. Как и всегда, за удачный парад государь жалует солдат денежными наградами, мясными и винными порциями, да еще и назначает лучшему рядовому оклад вахмистра.

6 октября 1831 года на Марсовом поле, которое называлось также и Царицыным лугом, состоялся грандиозный парад по случаю победы в Польской кампании. В это время русские войска, победившие поляков, еще находились в польских губерниях, а в параде участвовали вторые батальоны гвардейских полков, остававшиеся в Петербурге, и некоторые сводные армейские части.

Трубачи Л.‑гв. Конного полка. Литография Л. Белоусова. После 1829 г.

 

В 1837 году художник Григорий Чернецов увековечил это событие в своей знаменитой картине «Парад на Царицыном лугу в Петербурге в 1831 году». Войска застыли в строю в ожидании команд, на площадь въезжает карета императрицы, а навстречу ей в сопровождении многочисленной свиты скачет император. В Зимний дворец это произведение взяли не сразу, и вознаграждение, полученное Чернецовым, было весьма скромное. Очевидно, картину не сразу оценили по достоинству. Гвардейские батальоны тонкой линией протянулась на заднем плане. Ближайшими войсками, которые можно разглядеть, были пестрые ленты сводных эскадронов армейских гусар и улан. А весь передний план занимала нестройная толпа зрителей, гражданских лиц, большинство из которых даже не имело высокого положения. Но зато это грандиозное полотно, над которым живописец трудился более пяти лет, в котором одних только портретных фигур насчитывается 223, стало целой галереей современников – поэтов, писателей, художников, скульпторов – всего литературно‑художественного мира Петербурга тех лет, включая А.С. Пушкина, который стоит в компании с И.А. Крыловым, В.А. Жуковским и Н.И. Гнедичем. Как отмечает историк В.С. Шварц: «Присутствие Пушкина на Царицыном лугу во время воинского смотра не было случайным. Для создателя „Медного всадника“ парады были неотъемлемой частью жизни Петербурга. Он восхищался их эстетической стороной: бесконечными рядами войск в эффектных мундирах, музыкой полковых оркестров, звонкими командами. Все это рождало ощущение праздника… На картине Чернецова хорошо передана эта „однообразная красивость“ воинского строя, столь созвучная архитектуре Павловских казарм и других зданий на площади. Полотно дает почувствовать притягательную силу зрелища на великолепном фоне».[107]

И.А. Крылов, А.С.Пушкин, В.А.Жуковский и др. (Фрагмент картины Г. Чернецова «Парад на Царицыном лугу»)

 

С картиной «Парад на Царицыном лугу» и другими изображениями парадов в николаевском Петербурге перекликаются известные пушкинские строки:

 

Люблю воинственную живость

Потешных марсовых полей,

Пехотных ратей и коней

Однообразную красивость.

В их стройно зыблемом строю

Лоскутья сих знамен победных,

Сиянье шапок этих медных,

Насквозь простреленных в бою.

Люблю, военная столица,

Твоей твердыни дым и гром,

Когда полночная столица

Дарует сына в царский дом,

Или победу над врагом

Россия снова торжествует.[108]

 

Слово «потешные» напоминает о двух старейших гвардейских полках, Преображенском и Семеновском, которые в конце XVII века были образованы из потешных солдат юного царя Петра Алексеевича. Медные гренадерские шапки, пробитые вражескими пулями, носили солдаты Л.‑гв. Павловского полка. Эти шапки навсегда были оставлены павловцам в память их подвигов. 20 января 1808 года было высочайше повелено: «За отличное мужество, храбрость и неустрашимость в сражениях с французами 1806 и 1807 гг., в почесть полка, состоявшие в нем шапки оставить в том виде, в каком он сошел с поля сражения».

Рядовой Л.‑гв. Павловского полка. Худ. Б. Виллевальде. 1840‑е гг.

 

На фоне киверов остальной пехоты, которые с тех пор уже несколько раз поменяли свой фасон, выделялись эти старинные гренадерки, которые павловцы носили с большой гордостью и которые передавались от старых солдат к молодым. Пушкин особенно выделяет этот полк, поскольку одно время проживал вблизи его казарм, и видел чаще других, наблюдая не только парады всей гвардии, но и полковые учения на Марсовом поле. В приведенном отрывке отражена и пальба пушек Петропавловской крепости в честь военных побед и в честь рождения детей в царской семье.

Группа чинов Л.‑гв. Павловского полка. Рис. 1854 г.

 

Пушкин всегда уважал русскую армию и, как настоящий патриот, гордился ее победами. Еще обучаясь в лицее в Царском Селе, он провожал гвардию в поход против Наполеона, встречал победителей. К концу обучения Пушкин подружился с офицерами Л.‑гв. Гусарского полка и мечтал поступить в этот полк. Но небогатый отец запретил сыну даже думать об этом. Доходы семьи не могли позволить такой роскоши. Младший брат поэта, Лев Сергеевич, служил скромным армейским пехотным офицером, призванием старшего стала литература.

Чины Л.‑гв. Преображенского полка. Рис. начала 1840‑х гг.

 

Офицер‑преображенец Д.Г. Колокольцев с восхищением описывает парадный строй своего полка в николаевскую эпоху: «Наш Преображенский полк, как я уже говорил, состоял из 3‑х батальонов полного комплекта людей. И что это были за люди тогда – это были гиганты и богатыри. В особенности в форме обмундирования того времени – это белая широкая амуниция, скрещенная на груди; кивер на голове с длинным стоячим из щетины черным султаном; двуглавый орел на широком гербе округлял весь кивер и таким образом выстроенный фронт из таких гигантов невольно производил на всякого сильное впечатление.

Рота его величества, нашего тогда полка, состояла из людей мужественной красоты. Необыкновенно высокие ростом и чрезвычайно стройные; а с сим вместе плечистые, здоровые, истинно богатыри.

Рядовой Кавалергардского полка в 1831–1845 гг. Литография из полкового альбома. 1851 г.

 

Фланговым государевой роты в мое время, следовательно, фланговым всего полка, когда полк был весь выведен в строй, я застал унтер‑офицера, по прозванию Хонин. То был красавец‑мужчина во всей силе этого слова. Хонин был ростом в 2 аршина и 14‑ть с чем‑то вершков; а при этом еще в кивере с длинным султаном, его рост выказывался еще более. Подле него стоящий, и так далее, весь первый взвод был подобран положительно из таких же людей, но незаметно и постепенно понижаясь к левому флангу и доходили до рядов стоящей с государевою ротою, 1‑й роты, которая, в свою очередь, была составлена из подобных гигантов, к которым пристраивалась вторая и третья роты, пополняющие состав всего 1‑го батальона, как подбором, так и видом необыкновенных тогда людей. Наконец, 2‑й и 3‑й батальоны нашего полка, когда весь полк целиком выводился в строй, положительно, можно сказать, увенчивали такое войско, которое одним только своим воинственным видом внушало тогда полное доверие ко всем случаям в жизни».[109]

С таким же настроением кавалергард Н.С. Мартынов в 1836 году описывает строй своего родного полка. Молодой офицер сочинял шуточное стихотворение, в котором полковой командир Гринвальд видит некий сон, где присутствует весь полк в конном строю в самом лучшем, блестящем, парадном облике, готовый к чему‑то торжественному, по всем признакам – к полковому параду. Но постепенно автор увлекается этой яркой картиной и просто не может сдержать охватившей его гордости и восторга перед красотой, силой и мощью сплоченной массы закованных в доспехи огромных людей на огромных лошадях:

 

А в середине – вдохновенно,

Стеной, недвижимо, нетленно, –

Стоит Кавалергардский полк! –

Как стройный лес мелькают пики,

Пестреют ярко флюгера; –

Все люди, лошади – велики,

Как монумент царя Петра!.. –

Пахвы, наперсья, чепраки, –

Всё пригнано: как раз все впору,

Нигде ни складки, ни зазору! –

Подряд, – для пользы и красы,

У всех нафабрены усы; –

Все лица на один покрой, –

И статен тот, как и другой! –

Вся амуниция – с иголки,

У лошадей – надменный вид, –

И от хвоста до самой челки

Шерсть одинаково блестит!.. –

Любой солдат – краса природы;

Любая лошадь – тип породы!

Что офицеры? – ряд картин! –

И все как будто бы один!.. –

В посадках – идеал равенства;

В равненьи – просто совершенство!..

Уж с полчаса они стоят; –

Все ждут кого‑то и украдкой

На горизонт далекий, гладкий

В смущеньи пристальном глядят!..

По всем приметам: им парад!..

И вот, – на самом на конце,

Ворота с шумом растворились, –

Толпятся слуги на крыльце,

Берейтора засуетились,

Ведут к подъезду лошадей…

Невольно лица всех людей

Мгновенной краской оживились…

Уже вдали галопируют; –

Уж офицеры салютуют!..

Уж раздается крик ура!!![110]

 

Так сложилось, что два парада, прошедшие в николаевском Петербурге, получили наибольшую известность. Один из них, на Царицыном лугу 6 октября 1831 года, в честь самой большой победы за время царствования, вошел в историю благодаря одной картине Чернецова. Другой увековечен на картинах целого ряда художников, в число которых входил и Чернецов. Это парад на Дворцовой площади 30 августа 1834 года в честь открытия Александровской колонны. Величественный памятник русской славы в войнах 1812–1814 годов создал архитектор Огюст Монферран, в прошлом – офицер наполеоновской армии. Символично, что монумент победителям возводил бывший представитель побежденной стороны, который по‑настоящему нашел себя на службе России.

Вид Дворцовой площади. Акварель Г.Г. Гагарина. 1832 г.

 

После трех лет обработки колонна была доставлена на площадь и с помощью сложной системы лесов и рычагов, силами нескольких тысяч рабочих и солдат гвардии поднята в вертикальное положение. Еще два года длилась отделка. Колонну, вставшую в центре Дворцовой площади, увенчала фигура ангела с крестом, попирающим змею, аллегорически передающая идею победы России над коварным и злобным врагом. Скульптор Орловский придал лику ангела сходство с лицом покойного императора Александра I. На пьедестале колонны были помещены изображения двух рек – Немана и Вислы, за пределы которых в Отечественной войне 1812 года были изгнаны войска Наполеона, старинные русские и античные доспехи и барельефы, прославляющие победу, мир, правосудие, милосердие, мудрость и изобилие.

Открытие Александровской колонны 30 августа 1834 г. Худ. Г.Г. Чернецов

 

Наконец приблизился торжественный день освящения монумента. Колоссальные массы гвардии идеально ровными прямоугольниками заняли всю Дворцовую и Адмиралтейскую площади. Вдоль здания Главного штаба толпились зрители. Поэт В.А. Жуковский с восторгом описывает этот праздник: «И никакое перо не может описать величия той минуты, когда по трем пушечным выстрелам вдруг из всех улиц, как будто из земли рожденные, стройными громадами, с барабанным громом, под звуки Парижского марша, пошли колонны русского войска… два часа продолжалось сие великолепное, единственное в мире зрелище… Вечером долго по улицам освещенного города бродили шумные толпы, наконец освещение угасло, улицы опустели, на безлюдной площади остался величественный колосс со своим часовым».[111]

На открытии колонны в Петербурге присутствовала прусская депутация, а в следующем, 1835 году, вблизи прусской границы состоялись совместно с прусской гвардией знаменитые Калишские маневры, уникальные, единственные в XIX веке, ставшие яркой демонстрацией дружбы двух стран, многолетних союзников со времен победы над Наполеоном. Кроме русского императора и прусского короля, в Калише присутствовал, правда, без своих войск, и третий союзник – австрийский император. Место было выбрано не случайно – именно здесь в 1813 году был заключен договор России и Пруссии, положивший начало освобождению германских земель от наполеоновской оккупации. С тех пор уже третье десятилетие военная форма пруссаков очень сильно напоминала русскую.



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2019-07-14 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: